Большая боль

 "Пётр 1 допрашивает царевича Алексея" Николай Николаевич Ге, 1871 г.

Глава 2

СЫН

«Печальное происшествие с царевичем Алексеем Петровичем было наистрожайшим искушением героической  твёрдости духа и отеческого сердца Великого Петра, которое однако ж, колико впрочем, ни было несчастно,  открыло в совершенной полноте беспредельную любовь его к Отечеству и подданным.»
Иван Иванович Голиков «Деяния Петра Великого»

Часть 1. Большая боль

« Вот он, гнойник довольства и покоя:
Прорвавшись внутрь, он не даёт понять,
Откуда смерть.»
Уильям Шекспир «Гамлет» 4 сцена, 4 акт - пер. Михаил Леонидович Лозинский

 Я так и знал, и чувствовал, и бредил ожиданьем,
когда же память горькая поставит перед фактом
и не замедлишь ты мой первородный сын,
предстанешь предо мной, в союз вступив с моим страданьем.
Фантом твой тоже ищет злых причин?

И я ищу теперь, как прежде от рожденья твоего.
Когда родился ты, избрали имя мы тебе со смыслом.
По-русски значило оно — Защитник! Слышишь ли?
Хотел я продолжателя найти в тебе для дела моего,
чтоб в ненавистном протухании моих потомков не нашли.

Беда моя, что я тебя доверил черни злобной
и душам низким, заблудившимся во зле.
Большая боль моя и горе, потеря радости земной.
Но кто виновен в том, что оказалась мысль твоя для дел Великих неспособной.
В душе твоей ложь закоснелая и лень укрыли разум пеленой.

Потупил взор, правде в глаза смотреть не хочешь.
Не хочешь иль не смеешь?, говори!
Я слушаю тебя, бояться нет причин.
Ну что безмолвием тупым и тайной яростью клокочешь?
Смотри в глаза отцу!, теперь на равных мы поговорим.

Молчишь?!, иначе быть не может, тишина.
Один лишь вид и больше ничего, сплошная пустошь.
Тень, неспособная к общению, молчит,
но вид укора твоего внушает, что на мне вина.
Не трожь лжесовестью меня! Любовь моя — несокрушимый щит!

Но раз уж образ твой предстал так явно предо мной —
я буду говорить, мне всё равно, ты слышишь или нет.
Я облегчения страданиям ищу, желаю людям дать источник сил.
Хоть плоть измучена болезнью, но дух всё так же крепок мой,
завет я с Правдой Вечной заключил.

Чтоб было всё, как у людей и жить без опекунства,
я волю матери исполнил добровольно,
женившись на девице знатной, необычайной красоты.
Укора нет на мне, я не игрушка и не жертва безрассудства,
неполных восемнадцать лет мне было, когда родился ты.

И стиснула меня удавка отчужденья
от серых дней, от беспросветности докучной,
от затхлой плесени удушливых хором.
Меня звала весна и праздник, и веселье.
В действительности, скучной, вдруг разразился гром.

Страсть увлекла меня и разожгла огонь желаний.
Всецело ум мой поглотил великий интерес.
Я раздражён был матерью твоей,
устал от слёз её тоски, печалей, причитаний,
пресс безысходной каторги давил меня сильней.

Всё то, что было тягостно, до ужаса невыносимо,
всё, от чего я отдалялся постоянно,
являлось предо мной, когда встречался я с супругою моей.
Мне горько было, что мы мыслим не взаимно,
и юная моя душа от этого страдала всё сильней.

Я возрастал тогда без попечения отцовской воли,
когда мне шёл четвёртый год, скончался мой отец, твой дед.
И потому я, отдалившись от жены своей,
не чувствовал тревоги, не знал отцовской боли.
След первый моего потомства отдал я матери твоей.

Из-за забот моих, забав, потех и войн
своё ты детство проводил на половине материнской.
Как поздно понял я, что это сборище разврата
питалось слухами и от злословий подымалась вонь.
Столь близкой пагубной средой открылись преисподней врата.

Но в сущности и это не погибель, не конец,
Всевышний благ и над душою павшей.
От выбора пути идущие сильны,
подобных слыша зов и стук сердец.
Но нашей сутью мы разделены.

Да, в той среде, где проводил ты детство,
среди пьянящего порока, кликуш и злобных чернецов,
средь уязвлённых женских самолюбий и вранья
кто бы подал тебе живительное средство?
В конце концов виновен здесь и я.

Но пред тобой же был всегда пример живой.
Я перед тобою был и даже в тех, злом дышащих рассказах.
Ты точно так, как я, создал себе компанию.
И для себя друзей ты выбирал своею головой,
в твоих глазах уже тогда я видел манию.

Я видел манию, влекущую назад,
всё, как и прежде бы, безудержно и властно.
Не скрылся от меня и злобный блеск в глазах. Откуда?
Вся суть души твоей открылась предо мною — ад.
Ужасно видеть мертвенность и всё же верить в чудо…

Я нашу разницу осознавал полней
и так росло тревожное предчувствие во мне.
Участники компании моей со мною были откровенны,
в движеньи к цели становились мы сильней.
В борьбе успехи Родины нам стали вожделенны.

Пирушки наши все сводились к одному —
к беседе о всеобщем благе и о могуществе страны.
И в размышлениях вынашивались планы,
как отворить духовную тюрьму,
чтоб победили мы все козни сатаны.

Игра же в "князя кесаря" имела свой резон,
которым я подал пример благого равенства и братства.
Кичливую надменность презирал, как мерзкий гной,
чтобы с умов сорвать навеянный веками сон,
чтобы народ гордился Родиной и мной.

Компанией моей мы делали дела добра
во имя Жизни и России, на благо всех и всей Отчизны.
Трудились сутки на пролёт, не покладая рук
и не склоняя молодых голов с утра и до утра.
В движеньи к цели проявлялся враг и настоящий друг.

Собрание моих живых людей не без изъяна:
не ослепляло жирным лоском, не чахло в трезвенности желчной,
не затухало, предварительно закиснув, став негодным.
Бывали праздники у нас, и мы гуляли с пьяну,
вечной заботе предпочтя покорность импульсам природным.

Но дело жизни было выше, чем те мгновения услад,
над праздником не позволяющим всем нам свихнуться,
над мерзостью сонливой одури и ядов увяданья.
Нам жизнь сама давала сил, чтоб победить коварный ад,
И чтоб рвануть из топи прозябанья.

А вы?, что вы?, зачем компанией назвали свой шабаш?
Я знаю — для того, чтоб извратить и противопоставить.
Ваша враждебность замыслам моим известна мне.
Наш дух в трудах крепчал, а ленью выгнил ваш,
и не заставишь думать правильно того, кто не в уме.

Мой сын, известно мне, что тяготел ты лишь к престолу,
мгновенья ждал, когда получишь власть и станешь над страной,
и дашь возможность злосоветчикам твоим народом править,
а всех моих соратников согнёшь нещадно долу.
Со мной вот только плеч своих ты не сумел расправить.

Я ведал всё, и всё ж терпел, надеясь.
В моей стране и стены служат интересам государства,
и шёпот осуждения от собутыльников твоих известен мне,
и всех поборников упадка русского злом дышащая спесь.
Напрасно обольщали вы себя, что Русь утопите во зле.

Друзья твои разъединили нас с тобой,
и это от того, что сутью ты своей был им подобен,
и в омерзение тебе вся жизнь моя и все мои дела.
Поэтому ты поводы искал, чтобы ни дня не быть со мной,
негодным став к делам, которыми вся Родина жил;.

Спасая  положение твоё, чтобы помочь моей надежде,
я европейскую принцессу тебе в жену сосватал,
чтоб ты не спился окончательно и делу моему хоть как-то послужил.
Но ты сказал, что мы тебе чертовку навязали, и вёл себя, как прежде,
деньгу проматывал, в загуле пьяном жил.

Меня снедала горесть — прискорбно было видеть мне
наследника, на управление дел государства непотребного.
И невиновен Бог, снабдивший тебя разумом и крепким телом.
Мы, к свету вышедшие, бывшие во тьме,
военное освоили искусство, которое не почитаешь своим делом.

Благодаря Создателю Вселенной и всем победам нашим,
нас, о которых и не знали в свете, сейчас, как равных, почитают.
За Родину свою, за свой народ я своей жизни не жалел и не жалею.
Как же мне было пожалеть тебя, назвавшегося непотребным и пропавшим.
Уж знают все, что я люблю Отчизну и за неё всегда душой болею.

Да лучше будь чужой, но добрый, нежели свой и непотребный.
Мои слова всегда давали тебе выбор, но ты пренебрегал
и отвечал, что к делу моему негодный,
что памяти весьма лишён, болезнью изнурённый,
стал гнил и к управлению страною непригодный.

Что было делать мне, когда надежда изменила?
Метался мыслями я от тебя к тебе.
Искал предлог, чтоб оправдать отказ от царского венца.
Я месяц изнывал от боли, пока не истощилась моя сила,
и я не чаял себе впредь благополучного конца.

Но кризис всё же миновал, мысль отголоском боли посетила,
и в искренности слов твоих я усомнился,
тому ведь верить невозможно.
В твоих словах крушение надежд, для них могила.
Ведь отстранился от престола мой наследник так ничтожно.

Ты помогал ли мне в трудах моих несносных и в боях?
Нет, никогда. Ни от кого не скрыто это. Всем известно.
Возненавидел ты мои дела, которым отдавался я здоровья не щадя,
трудясь во благо государства в войске — на суше и на кораблях.
И если честно — ты желал, чтоб поскорее умер я.

Я говорил тебе, что власть приняв, ты разорителем достигнутого будешь,
если останешься таким, как есть.
Но так остаться, как желаешь быть, — ни рыбою-ни мясом — невозможно.
Так выбирай — иль нрав ты свой отменишь и ненависть остудишь,
честь возродишь свою и удостоишься наследия нелицемерно, непреложно.

Иль будь монах и в монастырской кельи окончи свои дни.
Пока не выберешь, мой дух не может быть спокоен,
особенно из-за того, что я некрепок на здоровье стал.
Я выбор ставилпред тобой, молясь: Бог мой!, спаси и сохрани,
раздвоен он. Так думал я и время на раздумье дал.

А ты на постриг согласился,
пусть на бескровный ритуальный подвиг,
пусть, на мой взгляд, на опрометчивый поступок.
Подвигло, что тебя на это? Вопрос такой во мне тревогой бился.
Миг безрассудности иль блажь затмила твой рассудок?

Перед моим отъездом за границу у нас с тобой был разговор.
Тебе, притворно заболевшему, я предложил всё лучшим образом обдумать —
для этого решения пол года на раздумье дал.
Но знаю я теперь, что ты уже тогда избрал позор,
и думать о себе тебе не нужно было, до этого свою судьбу избрал.

Согласие твоё лишь фарс, оттяжка времени, уловка,
чтоб время выиграть и мечт своих дождаться.
Ведь клобук1 не гвоздём к главе прибит — так думал ты
и долгое терпение моё испытывал так ловко,
отдаться нечисти спешил, переступив законы чистоты.

А в монастырь ты вовсе не хотел
и дня бы там не выдержал без удовольствий.
Советчики твои тебя к измене страшной подтолкнули
и, разузнав, что я тебя позвал, чтоб дать коснуться моих дел,
они клинок последствий злых мне в сердце со спины воткнули.

Как беглый раб, ты скрылся от меня. Зачем? Рабом ты не был никогда!
Вначале думалось: «Быть может что стряслось в пути?»
Я приказал своим доверенным Европу обыскать,
и выяснить куда направилась твоя судьба.
Найти тебя сумели быстро, но с этих пор мою беду не высказать.

И я превозмогая боль страдающей души,
ломая гордость личную и хороня чувство обиды,
от раны изнывая, тобою нанесённой,
молился Богу вновь и вновь: «Блудного сына моего не сокруши,
Будь крепостью моей души тягчайшим горем потрясённой».

Я долго призывал тебя сын мой. Уже известно всем,
как волю ты мою презрел и ослушание явил,
и, не последовав по наставленью, не убоялся наказанья.
Ты обольстил меня и, заклинаясь Богом, предал меня совсем
и учинил Отечеству великий стыд, и мне обидой досадил за все старанья.

Предательски бежал мой сын и под протекцию чужую.
Что оставалось делать мне? Я направлял к тебе свои слова,
что если не поступишь как велю — то как плута, бездельника,
лгуна, предателя на вечно проклинаю и шельмую,
как государства повелитель тебя я объявляю за изменника.

И не оставлю всяких способов, чтоб вред тебе чинить,
как изменившему стране и как ругателю отцову,
и в этой истине моей мне Бог поможет.
Так обращался я к тебе, чтобы тебя к благоразумию склонить.
Престолу ты нанёс ущерб и этот червь его нещадно гложет.

Мы к свету выбрались из тьмы и выбирали все — кому по нраву что.
Ты выбрал тьму и Бог тебе судья.
Ты оглупил себя до зачумленья дурью сонной.
Ты вольно стал орудием в руках врагов моих. Зачем? За что?
Я изводил себя терзаньем, и думой изнурял бессонной.

Защитник гиблого, влекущего столетьями назад,
не для того ты предназначен был, не для измены подлой.
Ты бил не в бровь, а в глаз — явив презренье к делу моей жизни,
дал пищу для сенсаций — лжеслухами плеснул по миру ад.
И твой позор огромный вред нанёс Отчизне.

Для антирусского движения в Европе ты сил приумноженье дал,
а ведь России изоляция грозила — одной сражаться против всех.
Опёрся ты на недругов моих, у них укрывшись и ища поддержки их.
Не безрассудно действовал, к чему стремился знал.
В тебе верх взяли думы гнусные людей пустых и злых.

О смерти же моей мечтая и бредя жаждой власти царской,
ты говорил, что всех приближенных моих переведёшь
и новых изберёшь себе по нраву своему, по воле собственной
и восстановишь прежние порядки, дашь привилегии толпе боярской,
оставишь Петербург, не будешь корабли держать и не познаешься с войной.

Ища поддержки за границей, на Родину беду ты накликал.
Желав насильственно меня от власти отстранить,
ты в зверя обратился, утратив человечность.
В руках противников моих марионеткой ты послушной стал.
Жить тяжко стало мне от осознания, что руководствует тобою не беспечность.

За те пол года, что держали тебя в Австрии в строжайшей тайне,
с английским королём поспешно снюхался австрийский император,
чтобы совместно план создать для нанесения тобой вреда России.
Мне же пришлось напомнить грозно им, что я готов к войне.
Такой был фактор веский, что выдачи твоей мы больше не просили.

Действительно, вооружённою рукой я был готов добыть тебя
и цесаря решимостью своей, чтоб выдал мне изменника заставить.
Но не дошло до этого — распалась в прах врагов моих затея.
Увидел я озлобленную тень — не человека и не зверя.
Вспять время не поворотить. На Родине суд ждал злодея.

P.S. - Продолжение следует.