Ушла

Прекрасный сон из бутылки корабельными грифами,
Расплескалась зарей преамбула булимических зодчих;
- Смотрите лекарь! Я играю на клавире буцефалами,
А завтра снова в почку соберусь ретивым кормчим,

Дозировано галопирующими пентаклями в жерло жатвы,
Колхидами и взбешенным нарративом наперегонки с гомункулом,
Там в бодуарах ализариново красных вершится Сатор,
И синьор помидор надувает воздушных рыб гелиотропами,

Чуть-чуть внимания! Лопается пузырь месячных родов,
И рододендроны пируют ушными раковинами Самюэля и Гора,
Горностай смахивает парашютики одуванов и терракотой
 Искривлен рот, вулканический притон моллюсков. Зевота.

Зевота ширится, кусают лемехи окаменевшие маточные трубы,
Гудят трубы! Гуд стоит! Гудом по гадким утятам - МРУТ,
И снова мрут соки под ахейскими взрыдами и пленумом быт,
Бытуют лютики ботоксов и в магнолии головок Сноуден!

Драпировки. Вечерний драп. Кольца кальмаров. Спруты!
Ухаживания всаживают свои лезвия в тело Самофракийской Елены,
Больными ратушами изнывает её рот и губы плоть клянут,
Сегодня распадаюсь стразами на шее милой боль моей елеем,

Сыплю в ванную хлороформ забот по краскам дня и Люциферу,
Вгоняю краску в дам и бересклетов жду тепла и лидокаина,
В аферу погрузив и смысл, и язык, и жест, и даже жизни цифирь,
Моя пыльца подушечками так умильно животворно архимандринна,

Что вот теперь открыта дверца счастья и в Анадырь без потерь,
Клянётся певчий дрозд нырнуть с карандашом флагштока у виска,
И отхлебнув слегка уж пьян бес счета и числа без правил,
Куда теперь глядеть глазам, что в лиру погружен проказник;

А ведь любить умел когда-то, синекдохой понукая коромысло смысла,
И вот уж холоден как перст без уз и без хмельных обетов,
Обрюзг игольчатый глашатай в своенравной лени и блаженстве грез,
И спорадически и больше даже когнитивно ступор правит балом.

Так горестно, что ни вздохнуть, ни кануть в лед... Ушла!

Посвящается Генриху...