Дочери Людмиле

… И чище музыки, чем эта, не звучало.
Стояла девушка одна у фортепиано.
Мелодии судьбы её начало,
Как дальнее звучанье океана.
Казалось. клавиш не касались руки.
Сгорали свечи в полутёмном зале.
Пророчествуя, сами лились звуки,
И замирая, сами исчезали.
И не было ни сбоев ни накладов.
Звучало то, что скрыто в смене танцев.
Глотке вина, туманной мути взглядов,
Игре случайно сблизившихся пальцев.
Повествовали звуки о грядущей
Судьбе, зерном зароненной сегодня.
И плёлся гимн, пугающе-влекуще,
И, больше, чем положено свободно.
Как форма обозначилась под тканью.
То, что звучало, не было любовью,
Но как любовь клонилась к пониманью,
Сводилась, как любовь, к оплате кровью.
И становилось чем-то чище чувства, -
Тем, что сокрыто за людской судьбою.
В конце там было что-то от искусства,
Ведущего бессмертье за собою.
И тут внезапно вспомнилось начало,
Где плоть из музыки, и музыка из плоти,
И даже счастьем чуть ни прозвучало.
И оборвалось на высокой ноте.
А девушка не вчитывалась в тайны.
Ей эти звуки, те, что прозвучали,
Напомнили о взгляде неслучайном,
И о вине недопитом в бокале.
С ней так бывает, - вспомнишь и представишь.
Бал утомил, а спать ложиться рано.
И, тронув напоследок пару клавиш,
Она закрыла крышку фортепиано.