«До тех пор пока невроз остается частным делом, коренится исключительно в личностных причинах, архетипы не играют никакой роли. Но если речь идет об общей несовместимости или ином вредоносном, производящем неврозы у относительно большого числа людей, то мы должны предполагать наличие констеллированных архетипов. Так как неврозы в большинстве случаев являются не просто частным делом, а социальным феноменом, мы должны предполагать, что в этих случаях также подключаются архетипы. Происходит активация соответствующего данной ситуации архетипа, в результате чего скрытые в нем взрывоопасные силы приходят в действие — часто с непредсказуемыми последствиями».
(Карл Густав Юнг: «Аналитическая психология»)
«В то время как американцы производят айфоны и айпады, немцы – автомобили, а итальянцы специализируются на одежде и обуви, россияне производят нравственность».
(Виктор Шендерович)
1.
Спектакль закончился. Зрители медленно стали расходиться. Фельдбин и Глумов встали и пошли к сцене. Они ступали разлаписто и крепко, словно под ногами у них был не паркет, а кренящаяся палуба, раскачиваемого блогерами броненосца; в этот момент Петр(Галиен) испытывал к ним почти симпатию. Поднявшись по боковой лесенке, они исчезли за кулисами. Петр опрокинул в рот остатки ханжи с коКАИНом и... фантастическими красками засверкали «Основные черты современной эпохи», и словно Джин, из темных глубин бессознательного явился Петру немецкий философ Иоганн Got-либб Фихте (1762-1814) и, воплотившись в один из Фактов Петровского Сознания загадочно произнес: «...возможны случаи, когда в одно и то же время переплетаются и сосуществуют рядом одна с другой в различных личностях различные по своему духовному принципу эпохи. Можно предполагать, что сказанное приложимо и к нашему времени. Поэтому наше, применяющее к современности априорный принцип наблюдение мира и людей должно охватывать не всех живущих в настоящее время индивидуумов, но только тех, которые действительно являются продуктом своего времени, и в которых это время выражается с наибольшей ясностью. Быть может, есть среди современников такие, которые отстали от своего века, так как в течение периода своего развития не приходили в соприкосновение с широкой массой индивидуальностей, а тот узкий круг, в котором они развивались, представлял еще пережиток старого времени. Другие, может быть, опередили свой век и уже носят в своем сердце зачатки новой эпохи, в то время как вокруг них господствует старая для них, но на самом деле действительная, подлинная, современная эпоха».
В конечном итоге информация в виде электрических импульсов поступила в зрительный центр коры головного мозга, находящийся у Петра в затылочной части... Здесь, электрические сигналы объединились и сформировали зрительный образ, который с трудом поддавался осмыслению... Это было похоже на зарисовку одного из эпизодов первых дней революции 1917 года в Питере, (которую оставил писатель Александр Станкевич верному ленинцу Владлену Логинову): "Барский экипаж привлек внимание. Пара вороных лошадей в сбруе с серебром, на дверцах - гербы... В толпе поднялся хохот, улюлюканье...
- Сворачивай! Кончились ваши прогулочки!
...Внезапно двери кареты распахнулись, и оттуда выскочил на мостовую старый господин в шубе. Я узнал в нем члена Государственного совета князя Барятинского. Шуба на нем распахнулась, открыв всем шитый золотом мундир. Наверное, князь подумал, что его величественный вид заставит толпу отхлынуть. Он поднял руку в замшевой перчатке и хрипло крикнул:
- Я еду к князю Голицыну, председателю совета министров! Отпустите лошадей! - Не командуй, генерал! Нету больше председателев!
Барятинский задыхался, у него не хватило сил сдержать бешенство.
- Хамы! - закричал он с ненавистью.
- Долой с дороги!
Сгрудившаяся вокруг кареты толпа уже не смеялась, она утратила свое добродушие... Какой-то солдат в затрепанной шинели (никогда не игравший в GTA) шагнул к князю и, подняв винтовку, со всей силой стукнул его прикладом по голове. Барятинский рухнул. Темная вмятина на лбу наполнилась кровью. Соскочившие с козел кучер и лакей впихнули в карету уже мертвое тело. - Гляди, товарищи! - закричал кто-то в толпе. - Пожар! - Над Невой распухало, ширилось черное облако дыма. Горело здание Окружного суда".
Петр слышал, как «продукт своего времени, в котором настоящее t выражается с наибольшей ясностью», помчался спасать здание Окружного суда... Сам же Петр стал не спеша возвращаться в себя, то есть в Галиена, как когда-то, после длительного «соприкосновения с широкой массой индивидуальностей», возвращался из Европы в Россию Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765)!!! И по мере того как, «опередивший свой век» Ломоносов приближался к родным просторам, «неся в своем сердце зачатки новой эпохи», Петр-Галиен с холодным равнодушием вспомнил лекцию советского физика Петра Капицы (1894-1984), в которой Капица заметил, что «на Западе почти не знали научных работ Ломоносова как физика и химика, в России его работы также оставались или неизвестными, или забытыми. Так продолжалось до начала нашего столетия, когда профессор физической химии Борис Николаевич Меншуткин как ученый стал изучать оригинальные научные труды Ломоносова по химии и физике. Меншуткин перевел с латинского и немецкого работы Ломоносова, критически изучал не только основные труды, но и переписку и личные заметки Ломоносова. Таким образом, только через 200 лет мы узнали, над чем и как работал Ломоносов».
Петр-Галиен окончательно пришел в себя... ничему не удивляясь, он сидел за столиком, наслаждаясь музыкой и сиянием огней. В прошлой жизни он любил ужинать в одиночестве, ибо это давало ему возможность подумать о квантовых скачках, а также погрузиться в атмосферу, царившую вокруг. А сегодня театр был полон красивых, изысканно одетых женщин и мужчин.
Два столика рядом с ним были заняты — за одним сидела компания людей одного с ним возраста или чуть постарше, а за другим — «Гора сокровищ»... в белом костюме Джеймс Колозимо (1878-1920), по прозвищу «Джим Бриллиант» и певчая птичка по имени Дейл Уинтер.
К столику Петра подошел официант, и он заказал обед.
— А какое вино вы будете пить?
— «Шатонеф-дю-Пан», — негромко сказал Петр.
Джеймс Колозимо повернул голову в его сторону и взглянул на Петра. Их глаза встретились, и «Джим Бриллиант» улыбнулся.
— Прекрасное вино! — сказал Колозимо.
— Спасибо. К такой обстановке подходят только изысканные вина...
Петр посмотрел, как официант открывает бутылку, потом попробовал вино, встал и пошел к столику, за которым сидели Министр культуры РФ и Хирург. На Петра смотрели. «Господа и товарищи, - думал Петр, медленно шагая по странно раздвинувшемуся залу. - Сегодня я тоже имел честь перешагнуть через свою старуху, но вы не задушите меня ее выдуманными ладонями. О, черт бы взял эту вечную достоевщину, преследующую русского человека!..» и эту Л ЕРмонтовщину, с бесконечно лишними людьми, засеВшими в думе Петра...
- Тесла-Месла... Сам-сла-ты-сла-Крыс-ла... – говорил министр. Хирург сидел завороженный. Петр приблизился к столику, а министр, не замечая его, продолжал:
- Вообще-то всякое утверждение для начала должно быть доказано. «Доказательства» типа «всем известно» или «очевидно, что…»… не годятся. Россия – отсталая страна? Хорошо. Не будем даже спорить, а обратимся к фактам. Давайте рассмотрим разные стороны жизни России на предмет: в чем она отстала, от кого и в какой степени. Разговор на эту тему может получиться скучноватым...
«СкучноВатным» - послышалось Петру. Без сомнений, рассказы «О социальном вопросе в России», написанные Фридрихом Энгельсом в 1875 году, были куда увлекательнее: «Россия, несомненно, находится накануне революции. Финансы расстроены до последней степени. Налоговый пресс отказывается служить, проценты по старым государственным долгам уплачиваются путем новых займов, а каждый новый заем встречает все больше затруднений; только под предлогом постройки железных дорог удается еще доставать деньги! Администрация давно развращена до мозга костей; чиновники живут больше воровством, взятками и вымогательством, чем своим жалованьем. Все сельскохозяйственное производство — наиболее важное в России — приведено в полный беспорядок выкупом 1861 года; крупному землевладению не хватает рабочей силы, крестьянам не хватает земли, они придавлены налогами, обобраны ростовщиками; сельскохозяйственная продукция из года в год сокращается. Все это в целом сдерживается с большим трудом и лишь внешним образом посредством такого азиатского деспотизма, о произволе которого мы на Западе даже не можем составить себе никакого представления, деспотизма, который не только с каждым днем вступает во все более вопиющее противоречие со взглядами просвещенных классов, в особенности со взглядами быстро растущей столичной буржуазии, но который в лице нынешнего своего носителя сам запутался, сегодня делая уступки либерализму, чтобы завтра с перепугу взять их обратно, и таким образом сам все более и более подрывает всякое к себе доверие. При этом среди концентрирующихся в столице более просвещенных слоев нации укрепляется сознание, что такое положение невыносимо, что близок переворот, но в то же время возникает и иллюзия, будто этот переворот можно направить в спокойное конституционное русло. Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развернут ее дальше и быстро выведут за пределы первого конституционного фазиса...»
- Они кукарекают, от злости захлёбываются, помелом метут и провоцируют, а мы действуем, и они должны это понимать – словно выйдя из оцепенения, заявил Хирург.
Петр все прекрасно понимал! И на его лице появилась единственная штирнерская улыбка: «Кто в наши дни находится в оппозиции, тот жаждет отпущения на свободу, кричит об этом. Требуют, чтобы государи признали своих подданных «совершеннолетними», то есть дали им самостоятельность (эмансипировали их). Ведите себя как со¬вершеннолетние, и вы будете таковы без всякого признания, если же вы не ведете себя так, то не достойны этого, и никакое признание не сделает вас совершеннолетними. Совершеннолет¬ние греки изгнали своих тиранов, и совершеннолетний сын становится независимым от отца. Если бы эти греки ждали, пока тираны милостиво дадут им свободу, им пришлось бы долго ждать. А сына, который не хочет стать самостоятельным, разумный отец прогоняет из дому и оставляет дом только для себя: поделом дураку. Человек, которому «даровали» свободу, не что иное как отпущенный на волю крепостной, libertines (освобожденный), собака, которая тащит за собою обрывок цепи. Он, несвободный в платье свободного, – точно осел в львиной шкуре».
– Добрый вечер, Владимир Ростиславович. Отдыхаете?
Министр вздрогнул и несколько секунд глядел на Петра, явно не узнавая. Потом на его изможденном лице появилась недоверчивая улыбка.
– Петя? – спросил он. – Это вы? Сердечно рад вас видеть. Присядьте к нам на минуту.
Петр сел за столик и сдержанно поздоровался с Хирургом...
– Как вы? – спросил Министр. – Что-нибудь новое написали?
– Не до этого сейчас, Владимир Ростиславович, – сказал Петр.
– Да, – задумчиво сказал министр, шныряя быстрыми глазами по кожанке и маузеру Петра, – это так. Это верно. Я вот тоже… А я ведь и не знал, Петя, что вы из наших. Всегда ценил ваши стихи...
– Conspiration, Владимир Ростиславович, – сказал Петр. – Хоть слово это дико…
– Понимаю, – сказал министр, – теперь понимаю. Хотя всегда, уверяю вас, что-то похожее чувствовал. А вы изменились, Петя. Стали такой стремительный… Кстати, вы «Умом Россию не понять» Тютчева успели прочесть?
– Видел, – сказал Петр.
– И что думаете?
– Я думаю, что умом Россию не понимают только русские, – сказал Петр, - а, когда они начинают кое-что понимать, то оказывается, что понимать уже нечего! Помните, как в конце 1916 года, на квартире миллионера Коновалова, перед крупнейшими фабрикантами и заводчиками выступил один из лидеров "оппозиционно-интеллигентской партии" кадетов В.А. Маклаков? "Ужас грядущей революции" - вот тема его выступления. Это будет, говорил Василий Алексеевич, "революция гнева и мести темных низов, которая не может не быть стихийной, судорожной, хаотичной". Еще раньше, в 1915 году, влиятельнейший промышленник Алексей Иванович Путилов сформулировал ту же мысль еще жестче: революция неизбежна. Но она будет для страны губительна. "Начнется ужасная анархия... На десять лет... Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, и еще худшие". Того же мнения придерживался и Владлен Логи.., то есть, видный русский интеллектуал Петр Бернгардович Струве - давний знакомый Ленина, проделавший за 20 лет путь от легального марксизма к самому правому либерализму. Как пишет его биограф Ричард Пайпс, с самого начала 1917 года Струве был убежден, что "как только маховик анархии начнет раскручиваться, в России не найдется политической, экономической или социальной силы, способной его остановить. Смута будет терзать страну до тех пор, пока сами основы государства и общества не окажутся в руинах".
– Вы полагаете?
– Я уверен, – сказал Петр и подумал, что Глумов с Фельдбиным уже уснули за шторой. – Владимир Ростиславович, у меня к вам просьба. Не могли бы вы объявить, что сейчас с революционными стихами выступит поэт Ватный?
– Ватный? – переспросил министр.
– Мой партийный ник, – пояснил Петр.
– Да, да, – закивал министр, – и как глубоко! С наслаждением послушаю сам.
– А вот этого не советую. Вам лучше сразу же уйти. Сейчас здесь стрельба начнется.
Министр побледнел и кивнул. Больше они не сказали ни слова; когда пила стихла и фрачник надел свою туфлю, министр встал и поднялся на эстраду.
– Сегодня, – сказал он, – мы уже говорили о новейшем искусстве. Сейчас эту тему продолжит поэт Ватный! Прошу!
Он быстро спустился в зал, виновато улыбнулся Петру, развел руками, подхватил слабо сопротивляющегося Хирурга и поволок его к выходу...
Петр поднялся на эстраду. На ее краю стоял забытый бархатный табурет, что было очень кстати. Он поставил на него сапог и вгляделся в притихший зал. Затем Петр вынул из кобуры маузер, поднял его над головой, откашлялся и в своей прежней манере, под аккомпанемент Леонида Федорова, стал читать Элегию (1940) Александра Введенского, которая была написана на чекистском бланке:
Я с завистью гляжу на зверя,
ни мыслям, ни делам не веря,
умов произошла потеря,
бороться нет причины.
Мы все воспримем как паденье,
и день, и тень и сновиденье,
и даже музыки гуденье
не избежит пучины...
С этими словами Петр выстрелил в люстру, но не попал.
Но сразу же справа от него раздался другой выстрел, люстра лопнула, и Петр увидел рядом с собой передергивающего затвор Фельдбина. Он с колена несколько раз выстрелил в «Джима Бриллианта»...
В зале кричали, падали на пол и прятались за колоннами, а потом из-за кулис вышел Глумов. Пошатываясь, он подошел к краю эстрады и швырнул в зал световую гранату (флешку). В зале полыхнуло белым огнем... Возникла неловкая пауза; чтобы хоть как-то заполнить ее, Петр несколько раз выстрелил в потолок и вдруг опять увидел странного человека в темной гимнастерке, который невозмутимо сидел за своим столом, прихлебывал из чашки и, кажется, улыбался. Петр почувствовал себя глупо.
– Прекратить! – крикнул Петр.
Фельдбин пробормотал что-то вроде «мал ты мне указывать», но все же закинул винтовку за плечо.
– Уходим, – сказал Петр, повернулся и пошел за кулисы.
Крысиные тени, стоявшие за ними, при нашем появлении кинулись в разные стороны. Петр с Фельдбиным прошли по темному коридору, несколько раз повернули и, открыв дверь черного хода, оказались на улице. Они пошли к автомобилю. Морозный чистый воздух после духоты прокуренного зала подействовал на Петра как пары эфира: закружилась голова и смертельно захотелось спать. Шофер, покрытый толстым слоем снега, все так же неподвижно сидел на переднем сиденье. Петр открыл дверь в кабину и обернулся.
– А где Глумов? – спросил он.
– Сейчас, – ухмыляясь, сказал Фельдбин, – дело одно.
Петр залез в автомобиль, откинулся на сиденье и мгновенно уснул.
Его разбудил женский визг, и он увидел Глумова, который на руках нес из переулка картинно отбивающуюся девицу в ярких джинсах etro и съехавшем на бок фиолетовом парике с косичкой.
– Подвинься, товарищ, – сказал Петру Глумов, залезая в кабину, – пополнение.
Петр подвинулся к стене. Фельдбин наклонился к Петру и сказал с неожиданной теплотой в голосе:
– А я ведь тебя сначала не понял, Петька. Душу твою не увидел. А ты молодец...
Петр что-то пробормотал и опять уснул.
Сквозь сон до него доносились голоса:
- Да какая тебе разница? – говорил женский голос, - Вот у нас закваска взбунтовалась. Зачем нам искать причины? Все ясно: Странники! Кровавая рука сверхцивилизации! И не злись, пожалуйста. Не злись! Тебе такие шутки не нравятся, но ты же их почти никогда и не слышишь. А я их слышу постоянно. Один только «синдром Сикорски» чего мне стоит… И ведь это уже не шутка. Это уже приговор, милые вы мои! Это диагноз!..
– А что, – зазвенел голос Глумова , – насчет закваски – это мысль. Это ведь ЧП! Почему не сообщили? – осведомился он строго. – Порядка не знаете? А вот мы сейчас Магистра – на ковер!
– Шуточки все тебе, – сердито сказал женский голос. – Все кругом шутят!
– И прекрасно! – подхватил голос Тойво Глумова. – Радоваться надо! Когда начнутся настоящие дела, вот увидишь – станет не до шуток…
– Ты что, считаешь, что любое необъясненное ЧП несет в себе угрозу?
– Да, Ася! В том числе и счастливое...
– Не понимаю! Уму непостижимо! Откуда у вас эта презумпция угрозы? Объясни, втолкуй!
– Вы все совершенно неправильно понимаете нашу установку, – сказал голос Тойво, уже злясь. – Никто не считает, будто Странники стремятся причинить землянам зло. Это действительно чрезвычайно маловероятно. Другого мы боимся, другого! Мы боимся, что они начнут творить здесь добро, как ОНИ его понимают!
– Добро всегда добро! – сказал женский голос с напором.
– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Или, может быть, на самом деле не знаешь? Но ведь я объяснял тебе. Я был Прогрессором всего три года, я нес добро, только добро, ничего, кроме добра, и, господи, как же они ненавидели меня, эти люди! И они были в своем праве. Потому что боги пришли, не спрашивая разрешения. Никто их не звал, а они вперлись и принялись творить добро. То самое добро, которое всегда добро. И делали они это тайно, потому что заведомо знали, что смертные их целей не поймут, а если поймут, то не примут… Вот какова морально-этическая структура этой чертовой ситуации! Феодальный раб в Арканаре не поймет, что такое коммунизм, а умный бюрократ триста лет спустя поймет и с ужасом от него отшатнется… Это азы, которые мы, однако, не умеем применить к себе. Почему? Да потому, что мы не представляем себе, что могут предложить нам Странники. Аналогия не вытанцовывается! Но я знаю две вещи. Они пришли без спроса – это раз. Они пришли тайно – это два. А раз так, то, значит, подразумевается, что они лучше нас знают, что нам надо, – это раз, и они заведомо уверены, что мы либо не поймем, либо не примем их целей, – это два. И я не знаю, как ты, а я не хочу этого. Не хо-чу! И все! – сказал он решительно. – И хватит. Я усталый, недобрый, озабоченный человек, взваливший на себя груз неописуемой ответственности. У меня синдром Сикорски, я психопат и всех подозреваю. Я никого не люблю, я урод, я страдалец, я мономан, меня надо беречь, проникнуться ко мне сочувствием… Ходить вокруг меня на цыпочках, целовать в плечико, услаждать анекдотами…
И жалом шмеля вонзилась в сознание Фельдбина фраза: «Боги пришли, не спрашивая разрешения. Никто их не звал, а они вперлись и принялись творить добро...» И Фельдбин (сотрудник НКВД Александр Михайлович Орлов (1895-1973)) вспомнил, как «к августу 1937 года аресты советских боевых командиров докатились и до Испании. Многие из советских военачальников, приданные в качестве, советников генеральному штабу испанской республиканской армии, были отозваны Ворошиловым в Москву и расстреляны без суда. Среди них были Колев и Валуа (псевдонимы, под которыми их знали в Испании)- командиры бригад, помогавшие испанскому правительству создавать республиканскую армию; Горев, командир советской танковой бригады, работавший советником командующего Мадридским фронтом и вынесший на своих плечах всю тяжелейшую кампанию по защите Мадрида. Среди уничтоженных оказался даже близкий друг и собутыльник Ворошилова - Ян Берзин, который под псевдонимом "Гришин" работал главным военным советником при испанском правительстве... Любопытно, что Горева арестовали всего через два дня после того, как на специально устроенном торжестве в Кремле Калинин вручил ему орден Ленина за исключительные заслуги в испанской гражданской войне...»
ЗАскриПЕЛИ тормоза и сквозь протяжный скрип до Петра донесся невероятный звук иЗ ЭФИРа канала «Россия-1» (2015)... И увидел Петр странного человека... и Петру показалось, будто однажды он видел это лицо... лицо Владимира Вольфовича... «Любые мужчины, которые напились кровью, обозлены, ранены были, часть из них пополнит криминальные структуры. Поэтому — скажу кощунственную вещь — Вашингтону, Брюсселю, Киеву и Москве желательно, чтобы война (на Донбассе) продолжалась, чтобы они убили друг друга, экстремисты» - сказал... и добавил, подумав некоторое продолжительное время без оглядки на Фихте: «Это даже долг любого россиянина, который считает себя русским. Захар Прилепин защищает там русских людей...», «Голубой экран» вдруг нервно начинает подмигивать: «Кто не понял, тот поймет!» И ветер не мог погасить волны...
И шум... «Образ мышления третьей эпохи, - говорил Фихте, - будет стремиться ко всеобщему распространению и в известной степени достигнет этого, так что вся эпоха превратится в военный ЛАГЕРь формальной науки. – Кто командует в этом лагере и руководит здесь массами? Конечно, ответят на это, - герои эпохи, передовые бойцы, в которых наиболее богато раскрылся дух времени. Но кто они и по какому признаку можно сразу узнать их?»
Автомобиль остановился. Петр поднял голову и увидел перед собой расплывающееся и неправдоподобное лицо Фельдбина.
– Спи, Петька, – гулко сказало лицо, – мы здесь выйдем... А тебя Иван довезет.
Петр выглянул в окно. Они стояли на Тверском бульваре, возле дома градоначальника. Медленно падал крупный снег. Глумов и фантастическая женщина были уже на улице. Фельдбин пожал Петру руку и вылез. Машина тронулась.
Петр вдруг остро ощутил свое одиночество и беззащитность в этом мерзлом мире, жители которого норовят отправить его на Гороховую или смутить его душу ЧАРАМИ темных СЛОВ... Завтра утром, подумал Петр, надо будет пустить себе пулю в лоб. Последним, что он увидел, перед тем как окончательно провалиться в черную яму беспамятства, была покрытая снегом решетка бульвара – когда автомобиль разворачивался, она оказалась совсем близко к окну.
2.
Собственно, решетка была не близко к окну, а на самом окне, еще точнее – на маленькой форточке... Петру прямо в лицо светила лампа. Петр захотел отстраниться, но ему это не удалось – когда он попытался опереться о пол рукой, чтобы повернуться с живота на спину, оказалось, что его руки скручены. На нем было похожее на саван одеяние, длинные рукава которого были связаны за спиной – кажется, такая рубашка называется смирительной.
У Петра не было особых сомнений относительно происшедшего – видимо, Фельдбин и Глумов заметили в его поведении что-то СТРАННОЕ и, когда он заснул в машине, отвезли его в ЧК.
Извиваясь всем телом, он ухитрился встать на колени, а потом сесть у стены.
Сидевшие на койках с открытыми книгами на коленях, молча смотрели на него. И то, дивное, драгоценное, что он, казалось, терял, - вернулось.
«Вначале существовал лишь вечный, безграничный, темный Хаос. В нем заключался источник жизни мира. Все возникло из безграничного Хаоса - весь
мир и бессмертные боги. Из Хаоса произошла и богиня Земля - Гея... Безграничный Хаос породил Вечный Мрак - Эреб и темную Ночь - Нюкту. А от Ночи и Мрака произошли вечный Свет - Эфир и радостный светлый День - Гемера. Свет разлился по миру, и стали сменять друг друга ночь и день...» - и увидел Петр, что это прекрасно...
«Могучая, благодатная Земля породила беспредельное голубое Небо - Урана,и раскинулось Небо над Землей.
Уран - Небо - воцарился в мире. Он взял себе в жены благодатную Землю...» - и увидел Петр Зигмунда Фрейда...
«Шесть сыновей и шесть дочерей - могучих, грозных титанов - было у Урана и Геи. Титан же Гипперион и Тейя дали миру детей: Солнце - Гелиоса, Луну - Селену и румяную Зарю - розоперстую Эос (Аврора). От Астрея и Эос произошли все звезды, которые горят на темном ночном небе...» - и озадачился Петр... получалось так, будто вначале был электрик, затем свет, и только в завершении этой чудесной картины электрик нашел лампочку... Но это все мифы...
Тогда Петр зашел с другой стороны!
1В начале сотворил Бог небо и землю.
2 Земля была пуста и безлика, тьма была над бездной, и Дух Божий парил над водами.
3 Бог сказал: «Да будет свет», – и появился свет.
4 Бог увидел, что это хорошо, и отделил свет от тьмы.
5 Бог назвал свет днем, а тьму – ночью. Был вечер, и было утро – день первый.
И только на четвертый день Петру стало ясно, что сказал ему Бог...
14 И Бог сказал: «Да будут светила на небесном своде, чтобы отделять день от ночи, и пусть они служат знаками, чтобы различать времена, и дни, и годы,
15 и пусть они будут светильниками на небесном своде, чтобы светить на землю». И стало так.
16 Бог создал два великих светила – большое светило, чтобы управлять днем, и малое светило, чтобы управлять ночью, и создал звезды.
17 Бог поместил их на небесном своде, чтобы они светили на землю,
18 управляли днем и ночью и отделяли свет от тьмы. Бог увидел, что это хорошо.
19 Был вечер, и было утро – день четвертый...
И Петр не возражал!
Арестованные стали укладываться спать, а бешеный свет продолжал гореть,
и Петр кожей чувствовал, что некто наблюдает в глазок... Этот свет
был особый, он горел не для людей в камере, а для того, чтобы их лучше
было видно. Если бы их удобней было наблюдать в темноте, их бы держали в
темноте.
Старик бухгалтер лежал, повернувшись лицом к стене. Видеоблогер Руслан Соколовский, чья «Жизнь и судьба» зависела от покемонов, и его сосед Боголеев разговаривали шепотом, не глядя друг на друга, прикрыв рот ладонью, чтобы часовой не видел, как шевелятся их губы... Совслуж Боголеев оказался искусствоведом, экспертом музейного фонда, сочинителем никогда не публикованных стихов, - писал Боголеев несозвучно эпохе.
О своих допросах он рассказывал сбивчиво, серпая, жмурясь. Нельзя было
понять, в чем его обвиняют, - то ли в покушении на жизнь Сталина, то ли в
том, что ему не нравятся произведения, написанные в духе соцреализма.
Как-то великан чекист сказал Боголееву:
- А вы помогите ПАРНЮ сформулировать обвинение. Я советую что-нибудь
вроде такого: "Испытывая звериную ненависть ко всему новому, я огульно
охаивал произведения искусства, удостоенные Сталинской премии". Десятку
получите. И поменьше разоблачайте своих знакомых, этим не спасаетесь,
наоборот, пришьют участие в организации, попадете в режимный лагерь.
- Да что вы, - говорил Боголеев, - разве я могу помочь им, они знают
все.
Петр улыбнулся!
Тем временем, пока Петр в молчании рассуждал сам с собою, ему показалось, что над его головой явилась старушка... подойдя поближе, она села рядом с Петром, и глядя ему в лицо, сказала: «Их воинство, хотя и многочисленно, однако заслуживает презрения, так как оно не управляется каким-либо вождем, но влекомо лишь опрометчивым заблуждением и безудержным неистовством. Если же кто-нибудь, выставляя против нас войско, оказывается сильнее, наша предводительница стягивает своих защитников в крепость, а врагам же достаются для расхищения лишь не имеющие ценности вещи. И мы сверху со смехом взираем на то, как они хватают презреннейшие из вещей; а нас от этого неистового наступления защищает и ограждает такой вал, который атакующие воины глупости не могут даже надеяться преодолеть».
- Не управляется каким-либо вождем? – удивился Петр... И когда он устремил глаза на нее и сосредоточил внимание, то с трудом узнал Философию - кормилицу Аниция Северина Боэция (ок 480-524)...
- Позволь мне немного выяснить с помощью вопросов состояние твоей души, чтобы я поняла, какого рода лечение необходимо тебе?
- Спрашивай, о чем желаешь, - сказал Петр, - дам тебе ответ.
Они разговаривали минут сорок... о Тиране и Философии Нового времени. Говорили они и о Марксистской Философии на русской почве, с ее бабьей душой... вот и получалось - «вроде и не баба, с маузером ходит, в кожаных брюках, батальон сколько раз в атаку водила, и даже голос у нее не бабий, а выходит, природа свое берет... Она боролась с ним честно, упорно, много месяцев: тяжело прыгала с лошади, молчаливая, яростная на субботниках в городах, ворочала многопудовые сосновые плахи, пила в деревнях травы и настойки, извела столько йода в полковой аптеке, что фельдшер собрался писать жалобу в санчасть бригады, до волдырей ошпаривалась в бане кипятком. А оно упорно росло, мешало двигаться, ездить верхом; ее тошнило, рвало, тянуло к земле...». И тот, который был в мавЗоЛЕЕ,- его тоже тянуло к земле...
- Теперь мне понятна главная причина твоей болезни. – Сказала старушка. – Ты забыл, что есть сам. Так как я вполне выяснила причину твоей болезни. То придумаю, как найти средство, чтобы возвратить тебе здоровье... ты полагаешь, что перемены фортуны совершаются без вмешательства управителя. В этом и кроются причины, ведущие не только к болезни, но и к гибели. Но, благодарение создателю, твоя природа еще не совсем повреждена. У меня есть средства., которые исцелят тебя, - это прежде всего твое правильное суждение об управлении мира, которое, как ты считаешь, подчинено не слепой случайности, но божественному разуму. Не бойся ничего. Из этой маленькой ИСКРЫ возгорится пламя ЖИЗНИ!
Петр закрыл глаза и подумал об Иоганне Фихте... погруженного в основное свойство своей эпохи! Третьей Эпохи! «Основное свойство и отличительная черта такой эпохи та, что все, что думают и совершают все истинные ее представители, они ДЕЛАЮТ ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ И ДЛЯ СОБСТВЕННОЙ ПОЛЬЗЫ, точно также, как ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ ПРИНЦИП, принцип сообразный с разумом жизни, состоит в том, чтобы каждый приносил свою личную жизнь в жертву жизни рода, или, если образ, каким жизнь рода проявляется в сознании и становится силой и страстью в жизни индивидуума, называть ИДЕЕЙ – в том, чтобы каждый посвящал свою личную жизнь, все силы и все наслаждения ИДЕЯМ...» Петр хотел было возразить, но Фихте строго посмотрел на него и добавил: «Предположим, что кто-нибудь, заполнив себе голову вздорной, возникшей лишь в новейшее время терминоЛогической Путаницей, согласно которой всякое понятие может быть для разнообразия названо также и идеей, С КАКОВОЙ ТОЧКИ зрения нельзя ничего возражать против идеи стула или скамьи, - предположим, что такой человек выразил бы удивление по поводу того, что мы превозносим ПРИНЕСЕНИЕ ЖИЗНИ В ЖЕРТВУ ИДЕЯМ и на этом строим характеристики ДВУХ совершенно различных КЛАССОВ людей, тогда как идеей является все, что только доступно человеческим чувствам. Несомненно, было бы, что этот человек ничего не понял во всем сказанном до сих пор...»
И тревожно было на душе у Петра и, засыпая, он прошептал в унисон Gotлибу: «Счастье, что искра высшей жизни в человеке никогда не погаснет, в каком бы забвении ее ни оставляли, но продолжает тлеть с тихой тайной силой, пока не получает материала, зажегши который она разгорается в яркое пламя...»
3.
Дни шли, однако Петра (Галиена) на допрос не вызывали.
Он знал уже, когда и чем кормят, знал часы прогулки и срок бани, знал дым тюремного табака, время поверки, примерный состав книг в библиотеке, знал в лицо часовых, волновался, ожидая возвращения с допросов соседей. Чаще других вызывали Крымова. Соколовского вызывали всегда днем.
Жизнь без свободы! Это была болезнь. Потерять свободу - то же, что лишиться здоровья. Горел свет, из крана текла вода, в миске был суп, но и свет, и вода, и хлеб были особые, их давали, они полагались. Когда интересы следствия требовали того, заключенных временно лишали света, пищи, сна. Ведь все это они получали не для себя, такая была методика работы с ними... Жизнь была полна событий, но она была пустой, мнимой. Люди в камере существовали в высохшем русле ручья. Следователь изучал это русло, камешки, трещины, неровности берега. Но воды, когда-то создавшей это русло, уже не было...
Странная история. Крымова особо угнетала мысль, что для часовых, ночных и дневных дежурных он - большевик, военный комиссар, ничем не отличался от Руслана Соколовского и Петьки Якира... И в поисках спасения от угнетающих мыслей, Крымову захотелось увидеть рядом с собой Захара Прилепина! И вместе с Захаром перечитывать снова и снова «письмо товарищу Сталину!», которое могли бы написать либералы, поделившие страну, созданную тобой... (тов. Сталин)! И лишь когда письменные либералы дружно начинали говорить о том, что ты, тов. Сталин, убил всех красных офицеров, Крымов делал бы вид, что ничего не слышит... а Захар продолжал бы читать: «Мы (либералы) говорим, что ты убил всех красных офицеров, и порой даже возводим убиенных тобой военспецов на пьедестал, а тех, кого ты не убил, мы ненавидим и затаптываем. Ты убил Тухачевского и Блюхера, но оставил Ворошилова и Будённого. Поэтому последние два — бездари и ублюдки. Если б случилось наоборот, и в живых оставили Тухачевского и Блюхера, то бездарями и ублюдками оказались бы они...»
Словно очнувшись от контузии, Крымов посмотрел на ботаника Вавилова и подумал: «Если убить Вавилова, но оставить Трофима Лысенко? а если арестовать Дмитрия Быкова, что получится?» Получался какой-то Гегель... Однако, диалектика у Гегеля стоит на голове... то ли Маркса, то ли Энгельса... Крымов не мог припомнить. И все же Крымов был уверен – интерес к трудам Маркса и Энгельса не остынет и в 21 веке! Только об одном не догадывался Крымов... Что же такого ценного будут искать в трудах Маркса и Энгельса борцы с мировым злом?
«Если бы язык не был дан дипломатам и людям их склада для того, «чтобы скрывать свои мысли», то Нессельроде и шурин Николай бросились бы нам на шею, ликуя и горячо благодаря за то, что стольких поляков из Франции, Англии, Бельгии и т. д. заманили и перевезли со всяческими льготами в Познань, чтобы там расстреливать их картечью и шрапнелью, клеймить адским камнем, убивать, брить им головы и т. д. и, с другой стороны, насколько это возможно, совершенно истребить их предательской бомбардировкой Кракова. И в ответ на эти семь смертных грехов Германии Россия сохраняет оборонительное положение и не делает попыток нападения? Да, это так, и именно поэтому русский дипломат приглашает весь мир преклониться перед миролюбием и умеренностью его императора».
Большевики прекрасно знали семь смертных грехов Германии... и СТАЛИН не СТАЛ бы учить немецкий язык единственно за то, что на нем разговаривал Адольф Гитлер... а национал-большевикам следовало бы расстрелять Маркса и Энгельса и ждать одобрительных высказываний Достоевского и Толстого... Но прежде, политрук литературного спецназа, всматриваясь суровым взглядом в прошлое, мог бы передать из 2017 года пламенный привет бородатым бло(Herz)ам и подчеркнуть: «Все, что сегодня с нами происходит, все, о чем мы переживаем, вся та линия раздора и раздела между патриотами и либералами — это все история 200-летней давности. Те же самые политические игроки, та же самая геополитика, те же самые земли, тот же самый Кавказ, та же самая территория Украины, и тот же самый раздел внутри российской аристократии, а сегодня — внутри интеллигенции […] Это не историческая книга, ЭТО КНИГА О ДНЕ сегодняшнем, о тех событиях, которые здесь и сейчас происходят».
В последний раз Маркс и Энгельс растерянно посмотрели бы друг другу в глаза и не понимая, что же там у них происходит на дне, растворились бы в утреннем тумане над Рейном. И только гуру менеджмента Том Петерс успел бы бросить им в спину некую дату в середине 1990-х как день, в который мир изменился. Тогда стоимость акций Microsoft в первый раз обогнала стоимость акций General Motors... До 1970-х героями американского бизнеса были такие люди, как Ли Йакокка, главный администратор Chrysler. (и Трампу это нравилось...) Но внезапно с восходом Microsoft и Apple «сдвинутые» унаследовали мир бизнеса. Началась эпоха власти «компьютерщиков». (и Трампу это не нравилось...)
Но как бы фальшиво не звучала «Русская нота» из русофобских ртов Маркса и Энгельса, Петр ни с кем не спорил, а тем более с Крымовым. Петр был уверен – Крымов не наш... как не наш был Карл ПОппЕР и ПОттЕР Гарри... а потому, разговаривая с генетиком Николаем Ивановичем Вавиловым (1887-1943) о последствиях «отрицательной селекции», Петр вспомнил дореволюционную речь Павла Берлина (1878-1962)... Берлин говорил: «Статьи Маркса представляют громадную ценность для изучения хода его умственного развития, для изучения вопроса: как Маркс сделался марксистом. Три письма Маркса написаны раньше, чем его статьи, и в них он еще всецело стоит на точке зрения Фейербаха. Он твердо верит, что не за горами освобождение Германии, но он ждет этого освобождения от «страждущего человечества, которое мыслит, и от мыслящего человечества, которое угнетено». Он ждет переворота от чувства глубокого стыда, охватившего немецкую интеллигенцию, стыда за свое правительство, за свою отсталость. Он пишет Руге: «Стыд есть уже революция; благодаря ему французская революция победила немецкий патриотизм и, наоборот, немецкий патриотизм в 1813 г. победил французскую революцию. Стыд есть своего рода гнев, обращенный внутрь себя. И если вся нация истинно стыдится, то она является львом, готовящимся к прыжку».
И в России был гнев... и был прыжок... или, скачок? Только Петр не мог припомнить стыда... много было крови, но «Жульническая кровь» осталась... Тогда Варлам Шаламов (1907-1987) и заметил: «В 1938 году, когда между начальством и блатарями существовал почти официальный «конкордат», когда воры были объявлены «друзьями народа», высокое начальство искало в блатарях орудие борьбы с «троцкистами», с «врагами народа». Проводились даже «политзанятия» с блатарями в КВЧ, где работники культуры разъясняли блатарям симпатии и надежды властей и просили у них помощи в деле уничтожения «троцкистов».
– Эти люди присланы сюда для уничтожения, а ваша задача – помочь нам в этом деле, – вот подлинные слова инспектора КВЧ прииска «Партизан» Шарова, сказанные им на таких «занятиях» зимой в начале 1938 года.
Блатари ответили полным согласием. Еще бы! Это спасало им жизнь, делало их «полезными» членами общества.
В лице «троцкистов» они встретили глубоко ненавидимую ими «интеллигенцию». Кроме того, в глазах блатарей это были «начальнички», попавшие в беду, начальники, которых ждала кровавая расплата.
Блатари при полном одобрении начальства приступили к избиениям «фашистов» – другой клички не было для пятьдесят восьмой статьи в 1938 году.
Люди покрупнее, вроде Эшбы, бывшего секретаря Северо-Кавказского крайкома партии, были арестованы и расстреляны на знаменитой «Серпантинке», а остальных добивали блатари, конвой, голод и холод. Велико участие блатарей в ликвидации «троцкистов» в 1938 году».
Только искренне верившие в Эру Светлых Годов советские люди не слышали, как в холодной мгле мировой истории, шагая по костям «троцкистов-фашистов», двигается к концу двадцатого века «чрезвычайно-регулярная армия» и созданные ею «партизанские отряды»... Армия-призрак должна была предотвратить революцию! По данным Уолтера Айзексона, на выставке в Париже вице-президент Буш поддержал идею экспорта компьютеров в СССР, чтобы «разжечь революцию снизу». Да к тому же, «выступая в Московском университете перед студентами факультета вычислительной математики и кибернетики, Стив Джобс начал речь с похвалы Троцкому. То был революционер, с которым он мог отождествить себя». Впрочем, как и реформатор Дэн Сяопин...
Лев Копелев лег на матрац, укрылся бушлатом, из окна (словно из Лабиринта...) тянуло холодком... Копелеву, как и Василию Гроссману, не было места в рядах «офицеров и ополченцев»... но это не расстраивало Льва! И даже не раздваивало... Копелев лежал и думал о Минее Демьяновиче Забаштанском, начальнике 7-го отделения Политотдела 50-й армии, с которым он познакомился в мае 1944 года в Рославле – там находился штаб новоформируемого 2-го Белорусского фронта. Ведь можно было и не конфликтовать с Минеем Демьяновичем... с этим самородком-управленцем, поднявшимся, как и сталинский министр финансов Арсений Зверев, на новой кадровой волне 1937 года...
Забаштанский представлялся Копелеву настоящим сыном народа, солдатом партии, выросшим в офицера. Копелев, как и все, помнил сталинские рассуждения об «офицерских и унтер-офицерских кадрах партии». Иногда Копелев внезапно ощущал неприязнь, слушая, как Забаштанский говорит убогими, казенными словами, как привычными, нарочито патетическими вибрациями произносит «партия», «родина», «большевистская партийность», «народ», «социализм». Копелеву казалось, что у Забаштанского эти слова звучат пошло, бескровно, мертво. И тогда проскальзывала мысль, а не притворяется ли Забаштанский, не просто ли он хитрый, хамоватый карьерист?
Но всякий раз, ловя себя на таком недоверии, Копелев подавлял его как всплеск интеллигентского скепсиса, порицал свою проклятую склонность к рефлексии, к усложнениям простых вещей – все от недостатка «здорового классового инстинкта» и «партийности». Умение относиться ко всему на свете – к теориям и делам, к истории и к современности, ко всем людям и к самому себе – именно так, как в данное мгновение нужно партии, и умение в любых обстоятельствах думать и действовать только в интересах партии назывались большевистской партийностью.
Это было едва ли не мистическое свойство, не определимое никакими конкретными представлениями, но всеобъемлющее, универсальное. Раньше считалось, что возникает оно, главным образом, на основе пролетарского классового инстинкта. Но потом эти взгляды устарели, и Копелев с товарищами стал верить, что настоящая партийность вырастает прежде всего из практического опыта внутрипартийной жизни и из безупречной идейно-политической подготовки. Для этого требовалось изучить все виды уклонов, примеры вреда от притупления бдительности, приемы вражеской идеологической контрабанды и т.п. Необходимыми условиями партийности были железная дисциплина и религиозное почитание всех ритуалов партийного бытия. Уже к концу 30-х годов установился своеобразный культ партийных документов; отделы учета превратились в святая святых; утеря партбилета приравнивалась к смертному греху. И все это Копелеву казалось разумным, необходимым…
«Забаштанский был олицетворением настоящей партийности. Несколько раз он, как бы невзначай, замечал, что вот есть люди, которые, конечно, образованные, ученые, знают иностранные языки, историю, литературу и даже Маркса больше читали, чем он, потому что они с детства учились, только и знали, что учились, штаны на партах протирали, благо и те штаны, и хлеб, и даже булку с маслом не сами зарабатывали. А вот он с детства своим горбом жил, а потом служил партии: раскулачивание, колхозы, пятилетки, борьба с врагами… И поэтому он не завидует самым ученым интеллигентам, у него за плечами такие партийные университеты, а може, даже академии, каких ни за какою красивою партою не получишь…»
Не завидовал ученым интеллигентам и советский аГроНОМ, лауреат трех Сталинских премий, Трохим ДЕНИСОВИЧ Лысенко (1898-1976)! И Петр-Галиен никому не завидовал... тем более офицерам и ополченцам из отряда советских финансов! Арсений Зверев говорил, что «народный комиссар финансов РСФСР Варвара Николаевна Яковлева (1929-1937) старая большевичка, прошедшая сквозь долгие годы дореволюционного подполья и царской каторги. Безграничная ненависть к врагам Советской власти не мешала ей требовать строгого соблюдения законов в тех случаях, когда речь заходила о каких-либо несправедливостях...» И больше он о ней не рассказывал... а рассказывал о видном советском государственном и партийном деятеле, члене Политбюро ЦК ВКП(б), заместителе Председателя Совнаркома СССР Власе Яковлевиче Чубаре. Когда Сталин решил назначить Зверева председателем Правления Госбанка, Влас Чубарь был наркомом финансов СССР (1937—1938). Зверев говорил: «Первые же недели нашей совместной работы и делового знакомства внушили мне огромное уважение к Чубарю. Это был скромный, спокойный и выдержанный человек, обладавший эрудицией и опытом. За те четыре месяца, что мы почти ежедневно виделись в наркомате, мне ни разу не пришлось услышать от него в чей-либо адрес сколько-нибудь резкого выражения, не говоря уже о грубости. Прежде чем решить вопрос, Чубарь всегда выслушивал мнение других, особенно лиц, готовивших конкретные материалы. В то же время он никогда не прощал нерадивости, небрежности, не терпел формального отношения к государственным интересам, не выносил нарушений трудовой дисциплины. Требовательный к себе и другим, неизменно принципиальный, он строго взыскивал с тех, кто не проявлял партийного подхода к делу».
Из огромного уважения к Чубарю, Арсений Зверев не стал рассказывать в своих «Записках» о тех частых конфликтах, которые происходили между Лазарем Моисеевичем Каганович, избранным в 1925 году Генеральным секретарём ЦК КП(б) Украины с Власом Чубарём, в бытность его председателем СНК Украины...
Прекрасно понимая, что «молчание – золотовалютный резерв», Арсений Зверев с сентября 1937 стал заместителем наркома финансов СССР... а в январе 1938 — феврале 1948 — Зверев народный комиссар (с марта 1946 — министр) финансов СССР.
И еще Зверев знал: «Неисповедимы пути Господни!» И летела в даль песня Александрова А. и Алымова С.: «песня о наркоме ПУТИ»
Нашей песне печаль незнакома,
Веселее её не найти.
Этой песней встречаем наркома,
Дорогого наркома пути!
Припев:
За моря далёкие, сквозь леса высокие
Песня пролетает ветерком,
Эх, льётся, разливается -
Песне улыбается
Каганович, сталинский нарком!
4.
Петр-Галиен любил слушать песни... Почти ежедневно приводили новых арестантов. Несколько солдат были участниками насилий и кровопролитных драк. Двоих обвиняли в убийстве.
Особняком держались интендантские и военторговские ворюги. К ним льнули двое блатных – толстомордый Мишка и Васек Шкилет, щуплый, узкогрудый.
Мишка невзлюбил Копелева с Тадеушем за то, что они не слушали, когда он, брызгая слюной, врал о своих фантастических подвигах лучшего разведчика дивизии и вагонного вора международного класса, а больше всего о своих любовных похождениях. Его рассказы были крайне однообразны и в жутких страстях, и в склизкой похабщине, и в надрывном пафосе блатной сентиментальщины. Героиней чаще всего бывала красючка – такая, аж больно смотреть, докторша, артистка, жена доктора, завмага, генерала, прокурора, ниже полковника он не опускался. Если дочь знатной особы, то, конечно же, такая честная, такая невинная – бля буду, не разбирала мальчика от девочки. Все они его обожали, страдали, мыли ноги, хотели отравиться или утопиться, были ненасытно чувственны, отдавали ему свои «брульянты», «шелковые вантажи» – повашему шмутки – и все готовы были идти с ним на блатную жизнь, бросив мужей, отцов или должности, квартиры и дачи – гад я буду, чтоб я так жил, век мне свободы не видать… Всех он любил в роскошных спальнях или номерах наилучших гостиниц, ото всех уходил благородно и печально, взяв на память одно колечко или брошку или «миндальончик», которые не продавал потом ни за какие тысячи – сука буду, чтоб мне сгнить в тюрьме, – но потом терял при еще более романтических обстоятельствах, прыгая с вагона скорого поезда на товарный, или в немецком штабе, или в объятиях новой еще более «интеллихентной» красавицы.
Разок-другой Копелев и Тадеуш отшили Мишку. Тогда он пристал к Тадеушу, уродливо кривляясь и шепелявя: «Пшепрашу пане-пше-пше, брезгуешь советским воином, фашист пилсудский». Тадеуш презрительно отмалчивался, а Копелев заорал матом, задыхаясь от отвращения. Мишка визгливо «психанул».
– Ты сам пятьдесят восьмая, враг народа, фашист за фашиста заступается. Пусть я вор, но я советский вор, патриот родины, а фашистов вешать надо.
Дежурный открыл дверь...
На пороге стояли интерны... Глеб Романенко и Семен Лобанов – Боже мой! На них были белые халаты, а у Лобанова из кармана торчал самый настоящий стетоскоп Лаэннека (напомнивший Петру о дудочке Крысолова). Это было намного больше, чем Петр-Галиен мог вместить, и из его груди вырвался нервный смех... Лобанов, стоявший впереди, повернулся к Романенко и что-то тихо сказал. Петр вдруг перестал смеяться – отчего-то ему показалось, что они собираются его бить... Надо сказать, что Петр совершенно не боялся смерти; умереть в его ситуации было так же естественно и разумно, как покинуть театр, запылавший во время бездарного спектакля. Но чего ему не хотелось никак, так это чтобы в окончательное путешествие его провожали пинки и оплеухи известных людей, – видимо, в глубине души Петр не был в достаточной мере ХристиАНИНом...
– Господа, – сказал Петр, – вы, я полагаю, понимаете, что вас тоже скоро убьют. Так вот, из уважения к смерти – если даже не к моей, то хотя бы к своей собственной – прошу вас, сделайте это быстро и без издевательств. Я все равно ничего не смогу вам сообщить. Я, видите ли, частное лицо, и…
– Это что, – с ухмылкой перебил Петра Лобанов. – Вот что ты вчера выдавал, это да. Донецк продавал Джону Юзу! Хоть сам-то помнишь?
В его манере говорить была какая-то несообразность, что-то неопределимо странное, и Петр решил, что он уже побаловался с утра своим «шу пуэром».
Лобанов подхватил Петра под другую руку; они легко поставили его на ноги и выволокли в пустой полутемный коридор, где действительно пахло чем-то медицинским – может быть, кровью. Петр не сопротивлялся, и через несколько минут они втолкнули его в просторную комнату, усадили на табурет в ее центре и исчезли за дверью.
Прямо напротив Петра стоял большой письменный стол, заваленный множеством папок конторского вида. За столом сидел интеллигентного вида господин в белом халате, таком же, как на Лобанове и Романенко, и внимательно слушал черную эбонитовую трубку телефонного аппарата, прижимая ее к уху плечом. Его руки механически перебирали какие-то бумаги; время от времени он кивал головой, но вслух ничего не говорил. На Петра он не обратил ни малейшего внимания. Еще один человек в белом халате и зеленых штанах с красным лампасом сидел на стуле у стены, между двумя высокими окнами, на которые были спущены пыльные портьеры.
- Ну давай, - буркнул господин в халате и бросил трубку на рычаг.
- Простите? - сказал Петр, опуская на него глаза.
- Прощаю, прощаю, - сказал он. - Имея некоторый опыт общения с вами,
напомню, что мое имя – Иван.
- Петр. По понятным причинам не могу пожать вам руки.
- Это и не требуется. Эх, Петр, Петр. Как же вы дошли до жизни такой?
Его глаза смотрели на Петра дружелюбно и даже с некоторым сочувствием, но
в душе Петра не мелькнуло даже тени доверия.
- Ни до какой особенной жизни я не доходил, - сказал Петр. - А уж если вы так ставите вопрос, то дошел вместе с другими.
- Это с кем же именно?
Так, подумал Петр, началось... НТВ...
Петр смотрел в глаза Ивана и думал: «Когда молодой инженер Энди Херцфельд перешел из команды, работавшей над Apple II, работать в команду Mac, Бад Триббл, другой программист, предупредил его, что потрудиться предстоит немало. Джобс хотел завершить проект к январю 1982 года, то есть меньше чем за год. «Полный бред, — откликнулся Херцфельд. — Не успеем». Но Триббл ответил, что возражений Джобс не принимает. «Лучше всего ситуацию описывает термин из „Звездного пути“, — пояснил Бад. — Стиву свойственно то, что называется полем искажения реальности». Херцфельд удивился, и Триббл пояснил: «Стив меняет реальность как хочет. Может убедить кого угодно в чем угодно. Когда его нет рядом, начинаешь приходить в себя, но сроки от этого разумнее не становятся».
Тогда Триббл вспомнил, что позаимствовал фразу из эпизода «Бродячий зверинец» сериала «Звездный путь», где пришельцы «усилием мысли создают собственный новый мир», и утверждал, что это не только предостережение, но и комплимент. «Очутиться в этом поле искажения опасно, но именно благодаря ему Стиву удавалось менять реальность».
- Да, - сказал Иван. - Да. Когда я представляю себе, сколько с вами будет возни, мне становится страшно.
Петр пожал плечами...
- Вы знаете, - продолжил Иван, - я ведь человек опытный. Через меня очень много народу тут проходит.
- О, не сомневаюсь, - сказал Петр.
- И вот что я вам скажу. Меня не столько интересует формальный диагноз, сколько та внутренняя причина, по которой человек выпадает из своей нормальной социально-психической ниши. И, как мне кажется, ваш случай очень прозрачный. Вы просто не принимаете нового. Вы помните, сколько вам лет?
- Разумеется. Двадцать семь.
- Ну вот видите. Вы как раз принадлежите к тому поколению, которое было запрограммировано на жизнь в одной социально-культурной парадигме, а оказалось в совершенно другой. Улавливаете, о чем я говорю?
- Еще бы, - ответил Петр.
- Таким образом, налицо серьезный внутренний конфликт. Хочу сразу вас успокоить - с этим сталкиваетесь не вы один. И у меня самого имеется подобная проблема.
И Петр прекрасно понимал это... «Поле искажения реальности» авторов краткого философского словаря 1954 года под редакцией Розенталя М и Юдина П. говорило о многом... как, собственно и словарь, объясняющий советскому человеку, значение слова КИБЕРНЕТИКА! И всем, с кем Петр мог бы дойти до «такой жизни», развиваясь по селекционной линии Трофима Лысенко, становилось ясно, что «Кибернетика – реакционная лженаука, возникшая в США после второй мировой войны и получившая широкое распространение и в других капиталистических странах... кибернетика ярко выражает одну из основных черт буржуазного мировоззрения – его бесчеловечность, стремление превратить трудящихся в придаток машины, в орудие производства и орудие войны...»
- И как же вы решаете «подобные проблемы»? - спросил Петр с несколько издевательской интонацией.
- Обо мне потом, - сказал Иван, - давайте сначала разберемся с вами. Как я уже сказал, этот подсознательный конфликт есть сейчас практически у каждого. Я хочу, чтобы вы осознали его природу. Понимаете ли, мир, который находится вокруг нас, отражается в нашем сознании и становится объектом ума. И когда в реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, то же самое происходит и в психике. При этом в замкнутом объеме вашего "я" высвобождается чудовищное количество психической энергии. Это как маленький атомный взрыв. Но все дело в том, в какой канал эта энергия устремляется после взрыва.
Разговор становился любопытным...
Военный у стены крякнул и со значением посмотрел на Ивана.
- Я вас не познакомил, - сказал Иван. - Это полковник Михаил Виноградов, военный психиатр. Он здесь по другому поводу, но вашим случаем тоже заинтересовался.
- Очень польщен, полковник, - сказал Петр, наклоняя голову.
Иван наклонился над телефоном и нажал какую-то кнопку.
- Варя, пожалуйста, четыре кубика, как обычно, - сказал он в трубку. - Прямо у меня, пока он в рубашке. Да, а потом сразу в палату.
Повернувшись к Петру, Иван сокрушенно вздохнул и почесал один из черепов на левой груди...
- Пока нам придется продолжить фармакологический курс, - сказал он. - Я вам скажу честно, что рассматриваю это как свое поражение - пусть маленькое, но все же поражение. Я считаю, что хороший психиатр должен избегать лекарств - они... Ну как это вам объяснить... Как косметика. Не решают проблем, а только прячут их от постороннего глаза. Но в вашем случае не могу придумать ничего другого. Вы должны сами прийти мне на помощь. Ведь чтобы спасти тонущего, недостаточно протянуть руку - надо, чтобы он в ответ подал свою.
Сзади открылась дверь, и Петр услышал тихие шаги за спиной. Мягкие женские пальцы взяли его за плечо, и он почувствовал, как холодное маленькое жало, пройдя сквозь ткань смирительной рубашки, впилось ему в кожу. «Им нужен Крысолов» - успел подумать Петр...
Откуда-то издалека донесся голос Ивана:
- Да, прямо в палату.
Чьи-то руки сдернули с Петра рубашку, подняли за руки и, как мешок с песком, переложили на что-то вроде носилок. Затем перед его глазами мелькнул дверной косяк, и они оказались в коридоре... Онемевшее тело Петра перемещалось вдоль высоких белых дверей с номерами... И только слышал Петр, как где-то играет рояль.... и поплыл Петр через прозрачный голос Алены Рачкулик и тсветлые слова Анатолия Киреева:
Плывут немые облака,
Светла дорога,
По ней прозрачна и легка
Скользит пирога.
Скользит пирога над землёй
В лучах рассвета
И мальчик спит в пироге той
Похож на лето.
Он спит не ведая куда
Несет теченье
И жизнь не радость, не беда,
А приключенье.
Рука не трогает весла
Несёт пирогу,
Вода прозрачна и светла
И слава Богу...
5.
И где-то вверху, в высоком 2017 году женщин поздравляли с 8 марта... а где-то рядом, внизу, Анна Михайловна Ларина ((1914—1996) вдова Николая Бухарина) входила в кабинет, где когда-то уже бывала. За письменным столом сидел все тот же Матусов — тот самый, который вместе с заместителем Ежова Фриновским (к этому времени уже арестованным, возможно, уже и расстрелянным) разговаривал со нею, убеждая в необходимости ехать в астраханскую ссылку добровольно, чтобы избежать применения насильственных мер. Этот, на вид нежный херувимчик, пережил почти всех ответственных сотрудников НКВД со времен Ежова (быть может, работал и при Ягоде) и, как Ларина потом узнала, умер своей смертью... (Именно Матусов сказал мне: «Вы же думали, что Якир и Тухачевский спасли бы вашего Бухарина. А мы работаем хорошо. Поэтому это не удалось!»)
- Здравствуйте, Анна Михайловна! Рад вас видеть! — произнес Матусов непонятно восторженным тоном, будто они были давнишними приятелями, и Анна Ларина пришла к нему в гости.
— А я вовсе не рада видеть вас, — ответила Ларина на его тупое приветствие. — Вы не выполнили обещаний, данных мне перед высылкой в Астрахань...
В этот момент дверь в кабинет Матусова открылась и вошел Андрей Свердлов. «С какой целью?» — мгновенно пронеслось у Лариной в голове. Она сразу же предположила: «он арестован и вызван на очную ставку со мной». Однако, приглядевшись к Андрею, Ларина быстро пришла к выводу, что он не похож на заключенного. На нем был элегантный серый костюм с хорошо отутюженными брюками, а холеное, самодовольное лицо говорило о полном благополучии.
Андрей сел на стул рядом с Матусовым.
— Познакомьтесь, Анна Михайловна, это ваш следователь, — сказал Матусов.
— Как — следователь! Это же Андрей Свердлов! — в полном недоумении воскликнула Ларина.
— Да, Андрей Яковлевич Свердлов, — подтвердил Матусов удовлетворенно. (Вот, мол, какие у нас следователи!) — Сын Якова Михайловича Свердлова (1885-1919). С ним и будете иметь дело...
Пирога скользила над Москвой. Блаженство испытывало Петра, и Петру не было никакого дела до ужасающего Анну Ларину впечатления, которое произвел на нее «Незабываемый» допрос Вышинского о годах, проведенных Бухариным за границей до революции. Просто Ларина ничего не знала о самом действенном средстве - «Очках Вышинского». Вот и «получалось, что Бухарин жил в Западной Европе и Америке не как политический эмигрант, бежавший от преследований царского правительства, когда провалились многие революционеры, которых в то время предал провокатор царской охранки Малиновский. Оказывается, цель пребывания Бухарина в Европе и Америке состояла в том, чтобы установить связь с полицейскими органами этих стран». И только Лариной было известно, что «в эмиграции, кроме практического участия в рабочем движении, знакомства с Лениным, Бухарин много занимался, продолжая свое образование в Венском университете — слушал лекции Э. Бем-Баверка и Ф. Визера, буржуазных экономистов, представителей так называемой австрийской школы в политэкономии. Публиковал теоретические статьи с критикой теории ценности и прибыли, отстаивая ортодоксальный марксизм. В Вене он написал книгу "Политическая экономия рантье", в которой яростно атаковал антимарксистские взгляды Э. Бем-Баверка, М.И. Туган-Барановского. В первые послереволюционные годы книга была издана в Советской России и была так же читаема в экономических учебных заведениях и в экономических кругах вообще, как популярная "Азбука коммунизма" на рабфаках. В Америке, где Н.И. активно участвовал в рабочем движении и редактировал газету "Новый мир", орган левых социалистов, его очень полюбили американские рабочие. После Октябрьской революции они изредка писали ему письма. В 1928 году представители типографских рабочих Нью-Йорка прислали в подарок Бухарину к сорокалетию длинную красную ленту, на которой по-английски были напечатаны посвященные Бухарину стихи. В ленту была завернута, как тогда называли, самопишущая ручка в золотой, очень тонкой работы, оправе. На ручке было мелко написано по-русски: "Н.И. Бухарин. Этой ручкой, Николай, врагов рабочего класса сражай!"».
Только не Мыши... только не Вышинского! Рядом с пирогой проплыла тень Крыленко (1885-1938)... теплое течение уносило ее в Лету... Когда-то абсолютно не способный к двойному мышлению, (близорукий) Николай Васильевич Крыленко всерьез пытался обосновать реальную практику «революционного правосудия» и сочинить законы, отвечающие этой практике. Вышинский же проницательно понял сталинскую тактику, благодаря «очкам»: записывать и рекламировать демократические правовые институты и под их прикрытием все делать наоборот, пудря мозги легковерным. И на Западе, и в своей стране...
Петр зевнул, глядя на звезды. Однажды, Вышинский без труда усвоил максиму председателя Верховного трибунала при ВЦИК (1922-1931) тов. Крыленко. «Только лицемеры, – заявлял Крыленко, - могут утверждать, что в гражданской классовой борьбе можно обойтись без физического уничтожения противника». Где-то в застенках каменного сердца Вышинского сидел Кант из Кенигсберга... и ждал своего освобождения.
Но Адольф, нервно хрустя попкорном, не мог оторвать сверкающих глаз от советского военно-фантастического фильма «Глубокий рейд» (или «Гордые соколы»(1937)). Адольф смотрел и видел, как воздушные силы враждебного государства нападают на СССР, бомбардируют пограничные города. В ответ три советские эскадрильи тяжелых бомбардировщиков направляются в глубокий тыл вражеской страны и наносят сокрушительный удар, который решает исход войны... Вражеские самолеты даже не успели подняться в воздух! Адольф был явно потрясен... и нет сомнений в том, что после просмотра такого преКрасного фантастического фильма, Адольфу вдруг захотелось увидеть у себя за спиной спецназ немецкой литературы... и Адольф, прикрыв ладонью свои акварельные усы, хихикнул... Начиналось зачатие коварного плана.
Адольф открыл книгу Германа Гессе «Демиан» и прочитал: "Птица выбирается из яйца. Яйцо - это мир. Кто хочет родиться, должен разрушить мир. Птица летит к богу. Бога зовут Абраксас". (Конечно, Адольф уже видел орла и крыло птицы, появившееся из яйца... Но где... Сновидение и сталкинг? Точно. Это была обложка книги Ксендзюкааа А.: «Тайна Карлоса Кастанеды») Адольф отложил «Демиана» и набросал рекомендательный список, потом задумался и вычеркнул Германа Гессе... Адольф вспомнил, как на пороге Первой мировой войны ежедневная газета "Кельнер тагеблатт" пыталась образумить Германа Гессе (1877-1962): "Красная краска стыда должна броситься в лицо каждому уважающему закон немцу! Когда родина в великом несчастье, когда патриоты берут в руки оружие и отдают свою кровь, молодой и знаменитый "рыцарь немецкого духа", блистательный автор "Петера Каменцинда" хвастается тем, что спокойно остается в укрытии, демонстрируя свою трусость..." Адольф еще раз перечитал список, встал из-за стола, подошел к окну и, глядя на звезды, восторженно подумал: «Моя компания».
Ночь была восхитительна и в тоже вРЕМмя холодна, как хрусталь. Петр не заметил, пролетевшей мимо летучей мыши-вампира... Петр удалялся от Москвы, а Красносельцев подлетел к Москве и, снижаясь, с радостью сделал мертвую петлю, а перед тем как приземлиться еще и быструю бочку...
6.
Пирога проплывала над линией Маннергейма...
Петр знал, что где-то в этих краях производят очень качественный «коктейль» для председателя Совнаркома и министра иностранных дел СССР В. М. Молотова. Производство «коктейля» было вызвано жизненной необходимостью... Финны предполагали менять свой инновационный продукт на «хлебные корзины Молотова», тем самым обрекая свою экономику на успех. К политической стороне вопроса финны были холодны... Впрочем, как и товарищ Сталин. Петр же не мог забыть, как рассылая членам Политбюро ЦК статью Энгельса "Внешняя политика русского царизма", Сталин посчитал нужным предпослать ей следующие замечания: «Товарищ Адоратский предлагает напечатать в ближайшем номере "Большевика", посвященном двадцатилетию мировой империалистической войны, известную статью Энгельса "Внешняя политика русского царизма", впервые опубликованную за границей в 1890 году. Я считал бы вполне нормальным, если бы предлагали напечатать эту статью в сборнике сочинений Энгельса или в одном из исторических журналов. Но нам предлагают напечатать ее в нашем боевом журнале, в "Большевике", в номере, посвященном двадцатилетию мировой империалистической войны. Стало быть, считают, что статья эта может быть рассматриваема как руководящая или, во всяком случае, глубоко поучительная для наших партийных работников с точки зрения выяснения проблем империализма и империалистических войн. Но статья Энгельса, как видно из ее содержания, несмотря на ее достоинства, не обладает, к сожалению, этими качествами. Более того, она имеет ряд таких недостатков, которые, если она будет опубликована без критических замечаний, могут запутать читателя...»
Именно по этой простой причине в свое время, Петр предусмотрительно вытеснил в бессознательное рассуждения Энгельса, утверждавшего, что «в области внутренней политики неспособность царизма совершенно очевидна. Однако нужно знать не только слабые, но и сильные стороны противника. А внешняя политика - это безусловно та область, в которой царизм силен, очень силен. Русская дипломатия образует своего рода современный орден иезуитов, достаточно мощный, чтобы преодолеть в случае необходимости даже царские прихоти и коррупцию в своей собственной среде, чтобы тем шире распространять ее вокруг. Вначале этот орден набирался по преимуществу из иностранцев: корсиканцев, как например Поццо-ди-Борго, немцев, как НЕССЕЛЬРОДЕ, остзейских немцев, как Ливен; иностранкой была и его основательница, Екатерина II.
Именно это тайное общество, набиравшееся вначале из иностранных авантюристов, и подняло Российскую империю до ее нынешнего могущества. С железной настойчивостью, неуклонно преследуя намеченную цель, не останавливаясь ни перед каким вероломством, предательством, убийством из-за угла, пресмыкательством, не скупясь ни на какие подкупы, не опьяняясь победами, не падая духом при поражениях, шагая через миллионы солдатских трупов и по меньшей мере через один царский труп, - эта шайка, настолько же бессовестная, насколько и талантливая, содействовала больше, чем все русские армии, расширению границ России от Днепра и Двины за Вислу, до Прута, Дуная и Черного моря, от Дона и Волги за Кавказ, к истокам Оксуса и Яксарта; это она способствовала тому, чтобы сделать Россию великой, могущественной, внушающей страх и открыть ей путь к мировому господству...» И подумал тогда Петр о чудесных «очках Молотова». Германия была уже близко...
Только тревога застыла в мемориальных глазах финского фельдмаршала Карла Густава Маннергейма (1867-1951), с недоумением смотревших на главу администрации Кремля Сергей Иванов. (Словно Сергей Иванов уже и не глава Кремлевской Администрации...) Сергей улыбался, а Карл вспоминал: «День 30 ноября 1939 года был ясным и солнечным. Люди, уехавшие из столицы, по большей части вернулись из мест своего временного пребывания, и утром улицы были заполнены детьми, направлявшимися в школу, и взрослыми, которые спешили на работу. Внезапно на центр города посыпались бомбы, неся смерть и разрушения. Под прикрытием поднимающихся туманных облаков эскадрилье русских самолетов удалось незаметно подойти к Хельсинки из Эстонии, вынырнуть из облаков и с малой высоты обрушить свой груз, целясь прежде всего в порт Хиеталахти и Центральный вокзал. Только после взрывов народ услышал вой сирен и стрельбу наших незначительных зенитных батарей.
В это же время подверглись бомбежке и пулеметному обстрелу аэропорт Малми и северные районы города, заселенные рабочим людом. Повсюду поднимались столбы дыма, свидетельствующие о многочисленных пожарах».
Рано утром Маннергейму сообщили, что русские после артподготовки перешли границу на Карельском перешейке на всех главных направлениях. Помимо этого, Маннергейма информировали, что ВВС противника произвели разрушительные налеты на многие провинциальные города и другие населенные пункты.
После того как Маннергейм побывал в генеральном штабе и выслушал последние сообщения, он поспешил к президенту, который принял его, оставаясь серьезным и спокойным. Маннергейм информировал его о том, что после нападения противника на страну, конечно, не будет требовать своей отставки, если президент и правительство посчитают его услуги необходимыми. Президент поблагодарил Маннергейма за это и попросил занять пост главнокомандующего. Это решение было утверждено на заседании правительства тем же утром.
Совещались недолго, нельзя было терять времени. Перед уходом Маннергейма было решено, что ему еще раз следует предпринять попытку мирно решить конфликт, но, если будет угроза самостоятельности страны и существованию нации, то ответить ударом на удар.
Перед тем как военные действия развернулись по-настоящему, советское правительство еще раз выложило свои козыри на стол, с помощью которых оно, видимо, надеялось ослабить оборону финнов и разложить их внутренний фронт.
1 декабря, на второй день войны, Информбюро сообщило, что в «городе» Терийоки, в освобожденном дачном поселке, расположенном близ границы, сформировано «Народное правительство демократической республики Финляндия». Председателем правительства был избран финский коммунист, член секретариата Коминтерна О. В. Куусинен, находившийся в эмиграции двадцать лет и бывший в 1918 году одним из руководителей мятежа. Одновременно по радио передали обращение, адресованное финскому народу, которое обнажило (перед Маннергеймом) не только лицо противника... но и его цели.
На следующий день в информационном сообщении советское правительство заявило, что обращение об оказании помощи, сделанное от лица народного правительства, одобрено и что Финляндия и Советский Союз такой договор заключили. Одновременно сообщили, что народ Карелии теперь воссоединяется со своими финскими собратьями по племени для создания единого национального государства.
Естественно, что никто (в том числе и Маннергейм) серьезно не воспринял заявления «народного правительства», и те листовки, которые вместе с бомбами разбрасывались над столицей и обещали «испытывающему голод народу Финляндии хлеб», не могли вызвать ничего иного, кроме смеха. По сути, эта пропаганда только укрепляла внутренний фронт финнов.
И в этот торжественный момент... МаннерГейм особо выделил то обстоятельство, что «советское правительство в своем заявлении признало национальное право восточных карел воссоединиться со своими финскими соплеменниками. Однако этот политический ход говорил все же о том, что Москва планирует поглотить Финляндию, так что исчезла последняя надежда на мирное урегулирование вопроса. Весь финский народ теперь осознал, что единственной возможностью спасения является полное единение для продолжения борьбы, но такое единение не может совершиться под знаком марионеточного правительства в Терийоки...»
Game Over…
7.
И закачалась пирога на водах Рейна.
И услышал Петр странные речи: «Когда Германия могла на нас пожаловаться?» — вопрошал Нессельроде от имени своего повелителя. «В течение всего времени, когда на континенте продолжалось тягостное владычество завоевателя, Россия проливала свою кровь, чтобы оказать поддержку Германии в сохранении ее целостности и независимости. Русская земля давно уже была освобождена, а Россия продолжала помогать и поддерживать своих германских союзников на всех полях сражения в Европе». Несмотря на своих многочисленных и хорошо оплачиваемых агентов, Россия находится в самом плачевном заблуждении, если надеется в 1848 г. пробудить симпатии к себе напоминанием о так называемых освободительных войнах. И проливала ли Россия свою кровь за нас, немцев? Не говоря уже о том, что Россия до 1812 г. «оказывала поддержку целостности и независимости» Германии открытым союзом и тайными договорами с Наполеоном, она в достаточной степени вознаградила себя позже грабежом и мародерством за свою так называемую помощь...»
Так звучала «Русская нота» в здешних краях... терзая своею марксистской фальшью музыкальные души православных политруков... И Петру хотелось выйти из пироги... Однако, это не касалось лично его.
Ученый-идеолог немецкой буржуазии, пламенный глашатай исторической миссии немецкого капитализма, Фридрих Лист в своей книге «Das nationale System der politischen Oekonomie» (Stuttgart 1841) обстоятельно доказывал, что немецкому капитализму предстоит великая будущность, но для этого с его пути надо убрать абсолютизм, который не соединим с широким развитием производительных сил страны. У тогдашнего немецкого общества, однако, еще не было достаточно сил, чтобы убрать с исторической дороги Германии «упрямый труп» абсолютизма, а сам он не только не уходил, но был чрезвычайно воинственно настроен. Немецкая буржуазия сама по себе воинственностью не отличалась; кроме того, выступления пролетариата еще больше умерили ее и без того не слишком большой пыл. Но столь обстоятельно доказанная Листом невозможность для капитализма широко развиваться при абсолютизме волей-неволей заставляла буржуазию вести упорную борьбу с самодержавным правительством Фридриха-Вильгельма IV. Время от времени Фридрих-Вильгельм IV бросал подачки обществу в виде тех или иных частичных реформ, нимало, конечно, не посягающих на самодержавие; но все эти подачки неизменно приводили к результатам, как раз противоположным тем, ради которых их давало правительство, – они раздражали общество и повышали его требовательность и настойчивость. В конце концов, немецкое правительство, стоя перед призраком надвигавшегося финансового банкротства, вынуждено было пойти на сделку с буржуазией, чтобы этим путем раздобыть себе денег. Фридрих-Вильгельм IV решил дать Германии представительство, но представительство совещательное, притом ограниченное и по своему составу, и по своим полномочиям. 3 февраля 1847 г. появился королевский указ о созыве «Соединенного ландтага» (нечто вроде Земского Собора).
11 апреля 1847 года Соединенный ландтаг начал свою работу. К этому моменту кризисные явления в Пруссии набирали обороты. Либеральные идеи становились все более популярными, даже среди представителей дворянства распространялось мнение о необходимости введения конституции. За счет депутатов западных провинций Пруссии в Соединенном ландтаге, который являлся, по словам Р. Шмидта, «первым большим парламентом на германской земле», доминировали либералы. Консерваторы, считавшие необходимым сохранить все прерогативы короны, оказались в меньшинстве. Тем не менее король, открывая ландтаг, заявил, что «никогда между Господом на небесах и этой страной не вторгнется исписанный лист бумаги», тем самым четко обозначив свою позицию по конституционному вопросу. В свою очередь, депутаты потребовали утвердить периодичность созыва Соединенного ландтага, сделав тем самым первый шаг к его превращению в полновластный парламент. Так с самого начала стало очевидным, что деятельность сословного представительства будет проходить под знаком противоборства короны и либерального большинства – путь, с которого начинались многие европейские революции.
Осенью 1848 г. противники революции смогли перейти в наступление. На смену либеральным министрам пришел консервативный кабинет графа Бранденбурга. 14 ноября в прусской столице было введено военное положение. Фактически это был государственный переворот. Прусское Национальное собрание, так и не вышедшее из стадии теоретических дебатов, было сначала отправлено из столицы в провинцию, а затем и распущено 5 декабря, одновременно от монаршего имени была опубликована конституция Пруссии. В соответствии с ней в стране вводился двухпалатный парламент (ландтаг), причем члены верхней палаты (палата господ) назначались королем пожизненно, а нижней (палаты депутатов) – избирались населением на основе всеобщего и равного избирательного права. Ландтаг участвовал в законодательной деятельности (правда, король мог наложить абсолютное вето на его решения), но не мог влиять на формирование правительства, которое являлось прерогативой монарха. Сам факт существования парламента был существенным шагом вперед по сравнению с дореволюционными временами и предоставлял Бисмарку возможность продолжить свою политическую карьеру.
Это было тем более важно, что и король, и лидеры прусских консерваторов всерьез заблуждались в отношении молодого политика. Когда в конце 1848 года встал вопрос о назначении Бисмарка министром в новом, консервативном кабинете Бранденбурга, Фридрих Вильгельм IV категорически отверг эту идею. Согласно одной версии, его вердикт гласил: «Использовать только при неограниченном господстве штыка», согласно другой – «Красный реакционер, пахнет кровью, использовать позднее». То, что перед ними – не твердолобый юнкер, а достаточно гибкий и прагматичный реалист, не понимали ни друзья, ни враги. Впрочем, осознавал ли это сам Бисмарк?
Петр не знал... Не знали Павел Берлин и Николай Власов... Даже Макс Штирнер не знал... Но оглянувшись, Штирнер все таки заметил что «после того, как выпили до дна чашу так называемого абсолютизма, в восемнадцатом столетии стало слишком уж ясно, что напиток, заключенный в ней, не имел человеческого вкуса, и тогда явилось желание иного напитка. «Люди» – а все же наши отцы были людьми – потребовали, чтобы их, наконец, и считали таковыми.
В нашем соединении как нация или государство мы только люди. Как мы поступаем каждый в отдельности и каким своекорыстным влечениям следуем, касается исключительно нашей частной жизни; наша публичная или государственная жизнь – чисто человеческая. То, что в нас есть не-человечес¬кого или «эгоистического», низводится к «частному делу», и мы точно отделяем государство от «буржуазного общества», в котором и царит «эгоизм».
Истинный человек – нация, а единичный – всегда ЭГОИСТ. Поэтому сбросьте с себя свою единичность или обособлен¬ность, в которой заключается источник эгоистического нера¬венства и смуты, и посвятите себя вполне истинному человеку, нации или государству». И Штирнер понял: «С буржуазией начинается либерализм...»
И не было никаких сомнений у дворян-помещиков, что эта зараза пришла в Германию из Франции, а революция 1848 года показала, насколько непрочной является конструкция «лоскутной монархии» Габсбургов в условиях расцвета НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ.
Только новых богов не желал видеть Штирнер, его «Я» раздражало «МЫ» и он возмущенно заявлял: «Идея государства проникла во все сердца и возбуждала воодушевление; служить ему, этому светлому Богу, стало новым богослужением и культом. Наступила определен¬ная политическая эпоха. Служение государству или нации сделалось высшим идеалом, государственные интересы стали высшими интересами, служба государству (для чего не надо быть непременно чиновниками) – высшей честью...» И Штирнер до возмущался до того, что один из основателей «атеистического» экзистенциализма, а именно Аль Камю (1913-1960) обратил на него свое любопытное внимание и, выслушав пламенную речь «Единственного» пришел к выводу: «Штирнер, а вместе с ним и все бунтари-нигилисты стремятся дойти до последних границ, хмелея от безоглядного разрушения. Но, открыв ПУСТЫНЮ, нужно научиться выживать в ней...»
И Камю с грустью посмотрел на Россию. В России была благодать!
В любой из воскресных вечеров профессорА Московского университета Швырев и Погодин, «резко противопоставляющие Россию «гниющему Западу», который сотрясают революции…» могли бы, конечно объяснить Камю, что «вся благодать России заключается в умном и заботливом Самодержавии и крепостном праве». Всего три идеи! Три простые идеи! «Православие, самодержавие, народность». И становись в очередь за Жераром Депардье... Однако, Петр видел, как Камю застыл в нерешительности – словно одержимый Иоганн Фихте держал его за шиворот... и говорил: «Идея, проявляясь в жизни, дает неизмеримую силу и мощь и есть единственный источник силы; ЭПОХА, ЛИШЕННАЯ ИДЕЙ, есть поэтому СЛАБАЯ И БЕССИЛЬНАЯ ЭПОХА; все, что она еще делает и в чем проявляет признаки жизни, бледно, хило и не являет и следа затраты сил... Идея, и только идея, заполняет, удовлетворяет и исполняет дух блаженством. Эпоха, лишенная ИДЕЙ, неизбежно ощущает ПУСТОТУ, проявляющуюся в бесконечной, никогда вполне не заполнимой и все снова возвращающейся скуке, которую она обречена как испытывать, так и причинять. Это неприятное чувство влечет ее к тому, что кажется ей единственно исцеляющим средством, К ОСТРОТЕ: или для того, чтобы самой насладиться последней, или же с той целью, чтобы время от времени прерывать скуку, которую, как она хорошо знает, она причинила своим изложением другим, и в обширные ПЕСЧАНЫЕ ПУСТЫНИ своей серьезности кое-где бросить зернышко шутки...» Но если из этих зернышек вырастут нешуточные «БЕСЫ»-нигилисты, то Штирнер здесь ни причем....
И. Фихте, прекрасно понимая, что Камю не являлся профессиональным философом, продолжал жать: «Что касается, прежде всего, научных сочинений, то главная цель их чтения в том, чтобы их понять и исторически познать истинное намерение их автора. При этом не следует пассивно отдаваться во власть автора и подчиняться, как попало, случайному влиянию с его стороны, беспрекословно запоминая все, что ему вздумается нам поведать. Напротив, как в естествознании должно подчинять природу вопросам экспериментатора и заставлять ее давать на них ответы, позволяя ей говорить что попало, так и автора должно подвергать искусному и рассчитанному эксперименту со стороны читателя. Этот эксперимент нужно производить следующим образом: бегло прочитав всю книгу, чтобы составить себе предварительное ПОНЯТИЕ О ЦЕЛИ АВТОРА, следует отыскать его ПЕРВЫЙ ГЛАВНЫЙ ТЕЗИС...»
Это было уже слишком. Камю почувствовал себя Сизифом, которому Боги, на добровольных началах, снова предлагают закатить на гору КАМень... Петр усмехнулся. Стоит ли вообще возиться с Максом Штирнером, когда и так всем все уже давно ясно.... особенно в России. Любой иностранный студент, решив узнать о «Западной философии в истории ее идей и концепций», может взять в руки учебное пособие 2001 года из философской библиотеки ДВГУ и узнать - что же такое Макс Штирнер. И через одну минуту ему все станет ясно: «Принципу Всеобщего Штирнер противопоставил принцип Индивидуального. «Единственный и его собственность» - главное произведение М. Штирнера. Которого считают основателем АНАРХИЗМА. В основе философии Штирнера – нигилистический эгоизм, отрицающий вмешательство в жизнь индивида со стороны государства. Религии или другого индивида. Он отказывается от абстрактных идей гуманизма и либерализма. Предвосхищая теорию сверхчеловека Ф. Ницше. Книга Штирнера полна выспренних рассуждений и претензий на оригинальность, хотя не лишена и верных критических замечаний В АДРЕС БУРЖУАЗНЫХ ПОРЯДКОВ И ГОСПОДСТВУЮЩИХ РАСХОЖИХ ЛИБЕРАЛЬНЫХ МНЕНИЙ».
Читать же само произведение Штирнера, видимо советскому философу не рекомендовалось из самых лучших побуждений: «То, что коммунист видит в тебе человека, брата – это только воскресная сторона коммунизма. - делает еще одно замечание Штирнер. - С будничной же стороны он рассматривает тебя не просто как человека, а как работника в виде человека, как работающего человека. В первом принципе заключено либеральное воззрение, во вто¬ром же скрывается антилиберализм. Если бы ты был «лен¬тяем», то он, признав в тебе человека, старался бы искоренить твою леность и внушить, что труд – «назначение и призва¬ние» человека. Поэтому КОММУНИЗМ ИМЕЕТ ДВА ЛИКА: один следит за тем, чтобы в человеке было удовлетворено духовное начало, другой же следит за удовлетворением материального и телесного». И если один лик ортодоксального советского философа хорошо для себя усвоил внушенную ему максиму, будто в «основе философии Штирнера находится нигилистический эгоизм...», то другой его лик должен был бы знать, приветствуя, в отличие от Оскара Уайльда, «Упадок Лжи», что «Нигилист, этот странный мученник-безбожник, который без всякого энтузиазма идет на костер и умирает за идеалы, в которые сам не верит, есть чисто литературный продукт. Его изобрел Тургенев и завершил Достоевский...»
Только обогащенный, как уран, новым постсоветским знанием, иностранный студент умчится в свое иностранное государство, так и не посетив «Судилища» над тунеядцем Иосифом Бродским и лекций Александра А. Биневского... и возможно там, в далеком своем иностранном государстве он узнает, что же еще такого вычурного сказал Штирнер? И вдруг в его голове послышится голос Штирнера: «Знаешь, у тебя в голове «нечисто»: ты рехнулся! Ты слишком много вообразил себе и рисуешь себе целый мир богов, который будто бы существует для тебя – царство духов, для которого ты призван, идеал, манящий тебя. У тебя какая-то навязчивая идея. Не думай, что я шучу или говорю образно, если всех цепляющихся за что-нибудь высшее – а к таковым принадлежит огромное большинство людей, почти все человечество, – считаю настоящими сумасшедшими, пациентами больницы для умалишенных. Что называют «навязчивой идеей»? Идею, которая подчинила себе человека. Убедившись, что овладевшая человеком идея безумна, вы запираете ее раба в сумасшедший дом...»
И Петр пристально смотрит на Камю... а Камю тем временем всматривается за горизонты! Именно там, за искривленной поверхностью его сознания в России свершилась Февральская революция, и Георгий Плеханов вернулся 31 марта 1917 г. после долгой эмиграции в Россию. Родина встретила патриарха российского социал-демократического движения довольно прохладно. Плеханов к этому времени был уже почти одинок. (Однако, это не повод завидовать адвокату Фердинанду Лассалю, создавшему в мае 1863 года ВСЕГЕРМАНСКИЙ РАБОЧИЙ СОЮЗ – первую социалистическую организацию в Германии). Плеханов не создавал и не создал партию под себя. Ему некому было организовать многолюдную и восторженную встречу. «Апрельские тезисы» Ленина Георгий Плеханов назвал БРЕДОМ. Он опубликовал статью «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересен». В этой статье Георгий Плеханов в резкой форме выступил против планов вооруженного захвата власти большевиками... Видимо, так же резко, как когда-то он выступал против Макса Штирнера, который стремился «принадлежать себе», быть «СВОЕОБРАЗНЫМ».
«Но все же жаль, что всем этим трудам и находкам не удалось кристаллизироваться в одну из тех знаковых формул — таких как разочарование в мире, аномия, классовая борьба и т. д., — по которым распознают печать, наложенную талантливым человеком на целую эпоху» - вдруг скажет Серж Московичи, с любопытством разглядывая «Машину, творящую богов». И к Штирнеру эта реплика не будет иметь никакого отношения... Ничего подобного про Штирнера не мог сказать Плеханов, но и промолчать он тоже не мог: «Штирнер перевел на немецкий язык политическую экономию Сэя. И несмотря на то, что он перевел и Адама Смита, ему никогда не удавалось выйти за пределы узкого круга понятий вульгарной буржуазной экономии. Его "союз эгоистов" представляет собой не что иное, как утопию возмущенного мелкого буржуа. В этом смысле и можно выразиться, что он сказал последнее слово буржуазного индивидуализма.
Штирнеру принадлежит еще и третья заслуга: он имел мужество открыто высказывать свое мнение и довести свою индивидуалистическую теорию до самых крайних ее выводов. Он самый бесстрашный и самый последовательный из анархистов. Рядом с ним Прудон, - которого Кропоткин и современные его единомышленники называют отцом анархии, - является просто напросто чопорным филистером».
Московичи закашлялся... глотнул воды и сказал: «Зиммель, несомненно, нашел бы странным, что его числят среди основателей какой бы то ни было науки. И еще больше бы его удивил титул «Фрейда социологии», который ему однажды присвоили». И Макс Штирнер нашел бы очень много странного... если бы продолжал идти... «Это ПУТЬ ИНДИВИДУАЦИИ» – говорит К. Г. Юнг. – Индивидуация заключается в том, чтобы стать отдельным существом и, поскольку мы понимаем под индивидуальностью нашу глубочайшую, последнюю и несравненную уникальность, стать СОБСТВЕННОЙ САМОСТЬЮ». Юнг предостерегает от разложения самости... и говорит: «Самоотказ в пользу коллективного соответствует социальному идеалу; он даже считается социальным долгом и добродетелью, хотя это может стать и предметом эгоистического злоупотребления. ЭГОИСТОВ называют «самолюбивыми», что, естественно, не имеет ничего общего с тем значением понятия «самость», в каком я его здесь употребляю».
Юнг знал, что значит задеть чувства невротиков... а потому в сочувствии к анархизму его не заподозрит даже гестапо.
И здесь все просто! Как ИДЕЯ ПЛАНЕТАРНОГО АТОМА... Но если над Рейном неожиданно появился туман философии квантов, это не привело Петра в замешательство... С некоторых пор Петр многое уже не воспринимал буквально... так и Нильс Бор никогда не воспринимал буквально выражение ПЛАНЕТАРНЫЙ АТОМ и потому он объяснил Гейзенбергу, что планетарная модель только ОБРАЗ, а не действительное изображение атома. У нас просто НЕТ ИНОГО ЯЗЫКА, кроме наглядного, для описания микромира. А этот язык для квантовой действительности на самом-то деле совсем не пригоден. Он как обыденный язык для поэзии: «Поэт, - сказал Бор, - тоже озабочен не столько точным изображением вещей, сколько созданием образов и закреплением мысленных ассоциаций в головах своих слушателей».
И тогда Штирнер в поисках САМОСТИ, прорубая себе путь острой мачете мысли, устремился из быстро растущих джунглей идей к белоснежным горным вершинам... на встречу таинственному голосу, «С высоких гор...»
Я стал иным?
И чуждым сам себе?
Я превратился
В бойца, который сам с собою бился?
На самого себя наперекор судьбе
Восстал и изнемог с самим собой в борьбе?
... а арийская нация устремилась вслед за Бисмарком к Великой Германии...
Только слышал Альберт Камю, как «хмелея от безоглядного разрушения» трубил Макс Штирнер: «Тебя (немецкий народ) похоронят. Вскоре твои братья, другие народы, последуют за тобой. Когда все они уйдут, человечество будет погребено, и на их могиле Я, его наследник, наконец-то буду смеяться».
И Сергей Шнуров смеялся... «Спасибо деду за победу!». Вечером 7 декабря, 2016 года в Кремлевском дворце состоялась церемония вручения первой российской национальной музыкальной премии. Рекордсменом по числу наград стали группа "Ленинград" и ее лидер Сергей Шнуров - им досталось три из 15 призов! Народ, который не победить, по достоинству оценил «Единственного». И только один из главных представителей поздней «философии жизни», немецкий философ и социолог Георг Зиммель (1858 - 1918) , не ждал никакого урожая от того, что он посеял. Он был уверен, что уйдет, не оставив наследников, и верно предвидел будущее своих работ: «Я знаю, — писал он в краткой автобиографии, — что я умру, не оставив духовных наследников (и это хорошо). Наследство, которое я оставляю, похоже на деньги, разделенные между многими наследниками, каждый из которых вкладывает свою долю в какое-нибудь дело. соответствующее его собственной природе, но которое не может быть признано происходящим из наследства'".
Все это выглядело достаточно забавным! И пока все вокруг веселились, уравновешенный юнкер Отто фон Бисмарк приводил в ПОРЯДОК дела в убыточном имении! Бисмарк стремился организовать хозяйственную деятельность в имении на современной основе. Он приобрел учебники по сельскому хозяйству, которые тщательно штудировал, что для горожанина было отнюдь не самым простым занятием. Были введены в оборот новые методы обработки почвы, закуплены сельскохозяйственные машины. В итоге Бисмарку удалось достаточно быстро заставить поместье приносить доход...
Бисмарк прекрасно понимал, на какой почве нужно растить духовных наследников!
8.
Канцлер Пруссии Бисмарк исповедовал ИДЕЮ объединения немецких земель. Три войны, прогремевшие одна за другой, сделали Пруссию лидирующей частью Германии по отношению к другим государствам, а также Австро-Венгерской империи. Бисмарк находился у власти до 1890 года, когда Вильгельм II (1859-1941), второй сын Вильгельма I, имевший собственный взгляд на управление, решил обойтись без уже престарелого канцлера....
Петр видел, что последняя четверть XIX века стала периодом радикальных экономических и социальных преобразований в Германии. Индустриализация, начавшаяся в середине столетия, превратила Германию в мощную промышленную державу, равную по развитию Британии. Вместе с индустриализацией развились науки и технологии, являясь одновременно ее причиной и следствием. По всей стране и особенно в Берлине появилось множество исследовательских центров, привязанных к промышленности. Один из них – имперский институт физики и технологии, основанный в 1887 году и сыгравший ключевую роль в открытии КВАНТА ЭНЕРГИИ.
Но не об этом было сообщение телевизионного агентства... Есть вещи куда серьезнее! «Россия должна воспользоваться низкими ценами на нефть для изменения структуры экономики, их восстановление до прежнего уровня приведет лишь к тому, что власти опять расслабятся. Об этом заявил премьер-министр РФ Дмитрий Медведев на встрече с кандидатами в Высший и Генеральный советы «Единой России» - такую вкусняшку для МАСС бросила ТАСС 5 феВраля 2016 года. «Вот эти трудности, с которыми мы сейчас столкнулись, если бы их не было, то их надо было бы, наверное, придумать», — на десерт добавил Дмитрий Медведев.
В такую прекрасную минуту было бы величайшим грехом не выпить красного сухого вина из ТОСКАны! Брунелло ди Монтальчино! Прекрасный букет – война и фейерверки... Да и голова твоя, словно сибирский... нет, бенгальский огонь! Столько мыслей! И Председатель «Союза воинствующих безбожников», академик АН СССР (1939), лауреат Сталинской премии первой степени (1943), Емельян Михайлович Ярославский (настоящие имя и фамилия Миней Израилевич Губельман) находилься на высоте: «Философы, как Вольтер, иногда, посмеиваясь над верой в бога, говорят: что касается нас, то мы можем обойтись и без бога, ну, а народу бог нужен как кнут. «И если бы бога не было, — говорят они, — тогда надо было бы его выдумать». Впрочем, как и дьявола... а потому, Емельян Ярославский легко мог объяснить любому политруку, «как совместить войну и фейерверки».
Только лично Захара Прилепина это не касалось. Легендарный человек не был известен Ярославскому... Сам же Ярославский давненько не бывал в Сибири... и не санкции были тому причиной... А Захар в Сибири был и тайну из данных фактов не делал. «Я недавно был в Сибири, - сказал Захар, - там ребята говорили, что мало санкций. Надо прибавить. Потому что мы по-прежнему закупаем, как ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД, замороженную свинину. Перебиваем труд наших фермеров. Это просто кошмар. Давайте больше санкций! Захар, устрой там, чтобы еще что-нибудь случилось. Вот это и есть внутренняя политика. Мы должны переходить на максимальное самообеспечение...» Нужно восстанавливать производство кирзовых сапог...
Дело было очевидным – если получится в Новороссии, значит - получится и в староруссии... Двадцать лет не могли вылечиться от либеральной болезни... а теперь... близится ЭРА светлых годов! И политрук вырвал из груди чье-то сердце, и оно запылало, «как солнце, и даже ярче солнца». И сказал политрук, прикрывая пацифистским листком глаза: «Левые, правые, всё СЛИЛОСЬ». Только Петр даже не пытался понять, кто слился первым... и что должно получиться... «Но «белая» идея - она при Стрелкове на Донбассе была на подъеме, а с его уходом эту связь очень трудно поддерживать. Стрелков сам может нести достоинство белого офицера, и как-то немножко эту эстетику привносить, а в целом... там же все советские. Это поколение советское и позднесоветское. Для них, естественно, прямая линия, к восстанию, к свободолюбию – через советское, через памятник Ленину, через памятник маршалу Жукову... В общем, без Стрелкова все эти монархические стяги и прочее «Боже, царя храни» СОШЛО НА НЕТ...» – прозвучал политрук, дав понять своей речью, что Стрелков совсем не советский человек и зазвучал дальше: «Захарченко ведь «белый» по убеждениям, монархист, но при этом рациональное осмысление ситуации заставляет его строить так или иначе левую экономику, он национализирует всё подряд... Но это люди на месте выбирают — там. Они делают новую идеологию с нуля. И быть хоть как-то причастным к попытке создания государственности в XXI веке — это большое счастье».
Это очень большое счастье. От переизбытка монархических чувств неожиданно замироточил бюст прокурора...
Однако, все это показалось таким ничтожным, когда Петр он узнал, что 9 февраля (3 марта) 1861 г. в Петербурге император Александр II подписал манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и Положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, состоявшие из 17-ти законодательных актов. На основании этих документов крестьяне получали личную свободу и право распоряжения своим имуществом...
Не достигших совершеннолетия детей, выгнали из дома... и какие-то странные люди стали читать им ПОСЛЕСЛОВИЕ к работе «О СОЦИАЛЬНОМ ВОПРОСЕ В РОССИИ», написанное Фридрихом Энгельсом в первой половине января 1894 г.: «после поражений в Крымской войне и самоубийства императора Николая I старый царский деспотизм продолжал существовать в неизменном виде, — оставался только один путь: как можно более быстрый переход к капиталистической промышленности. Армию погубили гигантские пространства империи, погубили продолжительные переходы к театру военных действий; необходимо было уничтожить эту отдаленность посредством сети стратегических железных дорог. Но железные дороги означают создание капиталистической промышленности и революционизирование примитивного земледелия. С одной стороны, в непосредственное соприкосновение с мировым рынком вступают земледельческие продукты даже самых отдаленных частей страны; с другой стороны, невозможно построить и эксплуатировать широкую сеть железных дорог, не имея отечественной промышленности, поставляющей рельсы, локомотивы, вагоны и т. д. Но нельзя создать одну отрасль крупной промышленности, не вводя вместе с ней всю систему; текстильная промышленность сравнительно современного типа, уже раньше пустившая корни в Московской и Владимирской губерниях, а также в Прибалтийском крае, получила толчок к новому подъему. За постройкой железных дорог и фабрик шло расширение уже существующих банков и основание новых; освобождение крестьян от крепостной зависимости порождало свободу передвижения, причем следовало ожидать, что вслед за тем само собой произойдет освобождение значительной части этих крестьян и от владения землей. Таким образом, в короткое время в России были заложены все ОСНОВЫ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО СПОСОБА ПРОИЗВОДСТВА. Но вместе с тем был занесен топор и над корнями русской крестьянской общины...»
Дети слушали, затаив дыхание. Было очень страшно и хотелось детям спрятаться в кукурузе... Но вдруг, неизвестно откуда, появился светлячок Менделеев освещая темные души фонариком своих «Заветных мыслей: по поводу японской войны». Страх рассеялся и всем стало ясно: «Законную степень народной гордости, составляющую принадлежность любви к отечеству, должно глубоко отличать от кичливого самообожания; одно есть добродетель, а другое — порок, или зло, задерживающее движение прогресса, требующего, по моему крайнему разумению, прежде всего признания принципиального равенства народов, без которого немыслимо правильное приближение к идеальному сочетанию личных «свободы, равенства и братства». Такова уж наша покладистая природа, не терпящая похвальбы самообожания и рвущаяся обнять весь мир. В нас возмущается заветное, живое, хотя и совершенно бессознательное чувство, когда пред нами чем-либо кичатся даже в частной жизни, а в государственной, выражающей (хоть и не всегда) так или иначе равнодействующую общенародных ощущений, и подавно. И вот рядом с самообожающей похвальбой англичан да немцев выступили недавно японцы и ну нас корить всеми нашими недостатками и похваляться своими прирожденными, а особенно вновь приобретенными достоинствами, начиная с того, что они-де лет в тридцать приблизились к современному совершенству, начиная с парламентаризма, больше, чем мы успели в два столетия, а потому стали похваляться и взаправду верить, что они нас побьют, хотя их всего около сорока пяти миллионов, а у нас около ста сорока...»
И в глазках детей загорелся патриотический огонь! Взрослеть было уже поздно... а бессмысленные тридцать лет спокойной жизни нужно было чем-то компенсировать... (не говоря о двухстах годах). Проплывая на своей пироге между Харибдой психологии и Сциллой социологии Петр видел, как гибнет русская эскадра в Цусимском сражении... Петр не мог сдержать слез... как не мог сдержать эмоций монархист Михаил Меньшиков (1856-1918). Но, несмотря на эмоциональность момента, Меньшиков не угрожал «негодяям расстрелами и виселицей». Было не до вИселья... В скорбном уединении, Меньшиков решил написать «письма ближним».
Голубь из морского отдела голубиной почты доставил одно письмо Петру! И Петр, соскучившись по родным берега, с интересом приступил к чтению: «На Западе Россию привыкли издавна считать военной державой. Зная, что земледелие наше первобытно, что промышленность зачаточна, что наука заимствована, и не забывая, чем мы выдвинулись при Петре и Екатерине, там склонны думать, что единственный наш национальный промысел - война, единственная культура – военная...» Петр призадумался. Получалось, что прав политрук. И получалось, что прав Сен-Симон, поведавший Густаву Лебону, что "если бы Франция, вдруг потеряла своих пятьдесят первых ученых, своих пятьдесят первых артистов, своих пятьдесят первых фабрикантов, своих пятьдесят первых агрономов, то нация стала бы телом без души, она была бы обезглавлена. Но если бы ей пришлось, напротив, потерять весь свой служебный персонал, то это событие опечалило бы французов, потому что они добры, но для страны от этого был бы очень небольшой ущерб". В таком случае, России и терять то нечего... тем более когда инженер Владимир Зворыкин уже прибыл в США. Петр стал читать дальше: «Может быть так и было бы, если бы в тишине русской жизни не расцвел другой промысел и другая культура -- чиновничество. Как крапива и бурьян разрастаются там, где их не сеяли, и глушат благородные овощи, канцелярщина пышно поднялась сплошь во всех складках русского быта и задавила все, решительно все культуры, И овощи, и цветы, и злаки, - и самоуправление, и законодательство, и администрацию, и суд, и, наконец, военное дело... В конце XVIII века произошло великое Возрождение западного христианства, внезапный подъем нравственных идей, философии, науки и искусств. Европа вся перегорела в благотворном внутреннем огне и вышла из него молодою, свежею, сильною, тогда как мы тяжелым насилием подавили в себе этот огонь. Ту крепостнически-полицейскую кожу, которую сбросила с себя Европа, мы напялили на себя, вообразив, что это-то и есть настоящий цивилизованный быт. От пожара Москвы до Севастополя мы тщательно усваивали те обычаи и начала, от которых Европа тщательно освобождалась. Приказный дух, сложившийся еще до Петра и ослабевший при нем и Екатерине II, снова укрепился в первую половину XIX века. Отмена крепостного права только усилила этот дух: все крепостные права помещиков перешли к бюрократии и поникло единственное сколько-нибудь независимое сословие - поместное дворянство. Поступив па службу, оно усилило этим чиновничество и ослабило то сопротивление, которое прежде жизнь оказывала канцелярии. Пышный расцвет бюрократизма обнаружился в эпоху Плевны, горький плод его - в эпоху Порт-Артура».
Петр почувствовал запах приближающейся русской весны. Берег был уже совсем ряДОМ. «Но может быть монархист преувеличивал?» - подумал Петр. - «Может во всем виноваты вредители-инженеры?». Петр решил дочитать письмо и, был «синХронически» удивлен, когда прочитал, что Меньшиков просит у него позволения...: «Позвольте привести отрывок из очень длинного письма, присланного мне одним выдающимся корабельным инженером:
"Я хочу поговорить о нас, корабельных инженерах, строителях военных судов, о той жалкой роли, какую играем мы в морском министерстве, об угнетенном, тяжелом нашем положении... Это один из корней того великого зла, невольной частью которого являемся мы. Зло это, этот страшный паразит, сосущий драгоценные соки родины, - это наши порты и адмиралтейства. Это гнилые болота, где гибнет все, попавшее в них, где сотни миллионов рублей, с таким трудом добытых народом, бросаются в воду нелепо, бессмысленно... Как не болеть душе человека, чувствующего, что и он тоже часть этого паразита - и, увы, не на деле, правда, но по смыслу -- главная его часть. Он бы должен был быть головой этого тела, управлять им и заставлять его честно выполнять свой долг перед родиной. А теперь голова эта, бессильная, обездоленная, погрязла где-то в разложившемся теле... Теперь, когда все чаще доносится глухой ропот на наш флот, слышишь тяжелое обвинение: "Вы, строители кораблей, ответьте родине, где миллионы, затраченные па флот? Почему у нас нет флота? Почему у нас не суда, а калеки, смешная пародия на флот - защитник государства? В ваши, строители, руки пошли эти миллионы, и что же вы с ними сделали? Где честь у вас и совесть?" Так думает каждый. А мы, строители, забитые, забытые, униженные, оплеванные, лежим на дне гнилого болота, не смея поднять головы, сказать своего слова".
Это лишь маленький отрывок письма, занимающего Целую тетрадь. Не правда ли, вопль чего-то нестерпимого из среды, которую все считают с обеспеченной карьерой? Оказывается, никакой карьеры нет, есть плохое инженерное училище, куда попадают, как в ловушку, чтобы потом, по окончании курса в этом высшем заведении, получать от 68 р. до 100 рублей в течение лет пятнадцати. К этому окладу даются погоны квартального надзирателя или классного фельдшера и требуется десяти- или (при экстре) 12-часовой труд, труд черный, безответный, без всякой инициативы, без возможности не только пополнять знания, но и сохранить в памяти то, что дала школа... Главная инициатива в кораблестроении принадлежит не инженерам, а некоторым штабам, комитетам, комиссиям, советам, где вершат не кораблестроители: последние даже на верхах "знают свой шесток". Но о морских инженерах поговорим как-нибудь особо. Мне хотелось только сказать, что первый способ восстановления флота - строить его, как встарь, дома и домашними людьми, значит просто бросать миллиарды в "гнилое болото"
Второй возможный способ постройки флота - заказать его за границей целиком. Возьмут, правда, дорого, но сделают хорошо. Этот способ неизбежен в военное время, но к нему охотно прибегают у нас и в мирное. Дело в том, что без больших хлопот лица, прикосновенные к заказам, получают от 10 до 15% с суммы заказа. C'est simple, comme bonjour (Ясно как день, это проще простого (фр.).), и всем известно, но в доказательство позвольте привести отрывок из письма ко мне одного известного адмирала (еще в начале войны): "...Мы можем строить дома все, и суда, и машины, и орудия, - и деньги останутся, и постройки будут лучше и дешевле. А самое главное, мы избавимся от иностранной зависимости и приобретем самостоятельность. Все начинается в России: подводная лодка была предложена Горном - военным инженером. Дыхание в подводной лодке обеспечено Петрушевским - артиллеристом. Им давали на опыты гроши. Применение жидкого топлива было предложено у нас же, и морское министерство отпустило на опыты 350 рублей, потом 500 руб., и когда получились удовлетворительные результаты, в дальнейших средствах отказало. Спросите - ПОЧЕМУ? Да потому, что заграничные заказы дают 10-12% дохода со стоимости заказа, а у себя дома не возьмешь ни гроша. Впрочем, и наши заводчики начинают практиковать этот способ получения заказов, но еще не отчисляют более 3-4% со стоимости заказа. Я прослужил во флоте 36 лет, а теперь 18-й год ревизую морскую отчетность в государственном контроле и знаю, как покрываются многие вопиющие злоупотребления морского министерства".
Итак, если верить весьма сведущему адмиралу, заграничные заказы дают 10-12% "дохода". Заказали, например, броненосец в 15 млн. рублей - и сразу получаете полтора или два миллиона в карман. Недурно? Ну-с, а если целую эскадру заказать - сочтите-ка "доход". В общем, за несколько лет составится та отсутствующая эскадра, которой нам недоставало в начале войны и которая могла бы уравнять наши силы с японскими».
9.
Пирога уткнулась в берег. Петр открыл глаза. Доносившаяся до него мелодия сначала как бы поднималась вверх по лестнице, а потом, после короткого топтания на месте, отчаянно кидалась в лестничный пролет - и тогда заметны становились короткие мгновения тишины между звуками. Но пальцы пианиста ловили мелодию, опять ставили на ступени, и все повторялось, только пролетом ниже. Петр вдруг понял, что у любой мелодии есть свой точный смысл. Эта, в частности, демонстрировала метафизическую невозможность самоубийства - не его греховность, а именно невозможность. И еще Петру представилось, что все люди - всего лишь звуки, летящие из под пальцев неведомого пианиста, просто короткие терции, плавные сексты и диссонирующие септимы в грандиозной симфонии, которую никому из людей не дано услышать целиком. Эта мысль вызвала в нем глубокую печаль, и с этой печалью в сердце он и вынырнул из свинцовых туч сна.
Несколько секунд Петр пытался сообразить, где он, собственно, находится и
что происходит в том странном мире, куда его вот уже двадцать семь лет каждое утро швыряет неведомая сила. На нем была тяжелая куртка из черной кожи, галифе и сапоги. Что-то больно впивалось ему в бедро. Петр повернулся на бок, нащупал под ногой деревянную коробку с маузером...
Петр вдруг понял, что музыка ему не снилась - она отчетливо доносилась из-за стены. Он стал соображать, как он здесь оказался, и вдруг его словно ударило электричеством - в одну секунду Петр припомнил вчерашнее и понял, что находится на квартире фон Эрнена. Он вскочил с кровати, метнулся к двери и замер.
Дверь в комнату, где играл рояль, была приоткрыта. Стараясь ступать как можно тише, Петр подошел к ней и заглянул внутрь. Отсюда был виден только край рояля. Несколько раз глубоко вдохнув, Петр толчком ноги распахнул дверь и шагнул в комнату, сжимая в руке готовое к стрельбе оружие...
Петр повернулся к роялю.
За ним сидел человек в черной гимнастерке, которого Петр видел вчера в ресторане. На вид ему было лет пятьдесят... Казалось, он даже не заметил появления Петра - его глаза были закрыты, словно весь он ушел в музыку. Играл он и правда превосходно. На крышке рояля Петр увидел перепончатую папаху тончайшего каракуля с муаровой красной лентой...
- Доброе утро, - сказал Петр, опуская маузер.
Человек за роялем поднял веки и окинул Петра внимательным взглядом. Его глаза были черными и пронизывающими, и Петру стоило некоторого усилия выдержать их почти физическое давление.
- Доброе утро, - сказал он, продолжая играть.
- Что вы здесь делаете? - спросил Петр.
- Я пытаюсь, - сказал он, - сыграть одну довольно забавную вещь. Не будете ли вы так любезны помочь мне? Кажется, вы знаете слова...
Словно в каком-то трансе, Петр сунул маузер в кобуру, встал рядом и сам, не желая того, запел:
Так пусть же Красная
Сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой,
И все должны мы
Неудержимо
Идти в последний смертный бой!
Мы раздуваем пожар мировой,
Церкви и тюрьмы сравняем с землей.
Ведь от тайги до британских морей
Красная Армия всех сильней.
Петр пел и думал о том, что же имел ввиду Павел Григорьев в 1920 году, когда его пролетарское сознание, возбужденное диктатурой пролетариата, диктовало ему: «так пусть же красная сжимает властно свой штык мозолистой рукой...» И много ли у проклятых пиндосов песен, деструктивно-экстремистской направленности, в которых они «раздувают пожар мировой, церкви и тюрьмы ровняют с землей...» - думал Петр.
До Петра стал доходить весь абсурд происходящего. Петр отшатнулся в сторону и уставился на своего гостя. Когда он был совсем маленьким и понятия не имел о вирусе либерал-фашизма, Геннадий Прашкевич ему рассказывал не о новом жулике, а о новом герое французского географа и писателя Жуля Верна (1828-1905): «Новый герой Жуля Верна не похож на героя Даниеля Дефо. Новый герой Жуля Верна не похож на мстителей Александра Дюма-отца. ИНЖЕНЕР Сайрес Смит – ВОТ ИМЯ ГЕРОЯ». А спутники инженера, оказавшиеся вместе с ним на необитаемом острове, - это прообраз не рабовладельческой колонии, а поистине будущего общества – дружного, не боящегося никаких трудностей, эффективно и быстро решающего любые проблемы. Это прообраз общества, в котором ни цвет кожи, ни уровень образования, ни свобода совести (между прочим) не могут помешать его развитию...
Гость перестал играть, и некоторое время сидел неподвижно - казалось, уйдя глубоко в свои мысли. Потом он улыбнулся...
- Бесподобно, - сказал он. - Я никогда не понимал, зачем Богу было являться людям в безобразном человеческом теле. По-моему, гораздо более подходящей формой была бы совершенная мелодия - такая, которую можно было бы слушать и слушать без конца.
- Кто вы такой? - спросил Петр.
- Моя фамилия Красносельцев, - ответил незнакомец.
- Она ничего мне не говорит, - сказал Петр.
- Вот именно поэтому я ей и пользуюсь, - сказал он. - А зовут меня Виктор Андреевич. Полагаю, что это вам тоже ничего не скажет. Сегодня я отбываю на Сталинградский фронт... Мне нужен комиссар. Прошлый... Ну, скажем, не оправдал возлагавшихся на него надежд. Вчера я видел вашу агитацию, и вы произвели на меня недурное впечатление. Кстати, Максим Каммерер тоже очень доволен. Я хотел бы, чтобы политическую работу во вверенных мне частях проводили вы.
Что же это за Каммерер такой, смятенно подумал Петр и поднял глаза.
- Так как вас все-таки зовут? - прищурясь, спросил Красносельцев. – Галиен или Петр?
- Петр, - облизнув пересохшие губы, сказал Галиен. – А Галиен - это мой старый литературный псевдоним. Знаете, все время возникает путаница. Некоторые по старой памяти говорят Галиен, некоторые - Петр...
И вдруг Петр увидел, как из горных степей бессознательного показался «Гайлер»... и Петру послышалось сквозь рычание: «Пятнадцать лет фраерской жизни – солидный срок! За это время овечья шкура к волку та могла и прирасти...» После этого камера стала отъезжать назад... и Петр увидел Захара Прилепина, который поменялся в лице и со словами "сняли?" скомкал какой-то листок и с силой бросил его на землю. После, повернувшись к бойцам, он крикнул: "Работаем!". В тот же миг в голове Петра раздалась оглушительная стрельба... Петр болезненно покачал головой. Волк исчез... И вспомнил Петр, как один высокопоставленный прусский офицер сказал Штирнеру: «Каждый пруссак носит в груди своего жандарма». Петр почувствовал, как кожаная куртка прирастает к нему...
Кивнув, Красносельцев взял с рояля папаху.
- Так вот, Петр, - сказал он, - возможно, это покажется вам не вполне удобным, но наш поезд отбывает сегодня. Ничего не поделаешь. Война. У вас есть в Москве какие-нибудь незавершенные дела?
- Нет, - сказал Петр.
- В таком случае я предлагаю вам отбыть со мной незамедлительно...
Апофеоз абсурда. Четыре
© Copyright: Виталий Ханин, 2017
Свидетельство о публикации №117040406586
Свидетельство о публикации №117040406586
Рецензии