Самородок. Ироикомическая поэма

                Лежачий камень. Он во сне летает.
                Когда-то во Вселенной он летал.
                Лежит в земле и мохом зарастает...
                Упавший с неба навсегда упал.

                Ю. Кузнецов. Лежачий камень

   

Лежит в Москве алтайский самородок
И к небу, поднимая подбородок,
Вливает в горло масляный портвейн –
Одновременно Гоголь и Эйнштейн.
Над ним во всю учёные глумятся,
И новые алхимики стремятся
Исподтишка кусочек отколоть
И превратить кусок металла в плоть!

Любой прибор покажет аномалью
На Патриарших маленьких прудах,
Где мы любовь катали на коньках,
Такими зимами и на таких ветрах…
То Лену, то Ирину, то Наталью!
А помню, я Эльвиру прокатил!
Хотя она сама могла кататься,
И муж её от ЦСКовских сил
Канадцев бил и разных лангобардов,
А звали его Боря Александров…
Он с Кларком до сих пор готов сквитаться
За то, что тот Харламова избил.
Аркадий Александрова любил
И был для нас единственным поэтом,
Который шайбу вечности забил!

Как закружилось это всё потом!
Булгаковский ударил с неба гром!
Московский ливень, чудо из чудес,
Кричит во тьме: «Аркаш, Христос воскрес!!!».
«Воистину», –  Аркадий  отвечает  и кашляет
И снова наливает.
Двадцать восьмой заслуженный стакан.
И кашляет… Ну, а верней кашляет –
Ведь и по фене Рюмин понимает.
Он переплыл Воздушный  Океан!
Он в прачечной работал акушером!
И всем московским милиционерам
Он так же дорог, как попу жена…
Христос воскрес! Христос воскрес, шпана!
За нас пришёл Господь, за нас распяться!
А не за управдома твоего!
Аркашины глаза опять слезятся
И он почти не видит ничего.

Вернее видит сон: лохматый Буремглович
На паперти  согнувшийся сидит.
Как он попал туда!? Его жена Розанна
В Крыму росла. На Юге нищих нет!
Шелковица – и вот тебе обед!
Там пьяный хиппи, весь разут-раздет
На пляже два часочка отлежится
И в карты может выиграть миллион…
Но продолжается тяжёлый сон:
Как будто старый Пригов,
Вдруг к паперти на костыле припрыгав,
Куда-то Буремгловича зовёт.
А дело происходит не в Массандре,
Спасательной жены в округе нет!
А Пригов свой спасательный жилет
По миру на себе всё время носит!
Аркадий произносит:
«Пригов жив!»
И снова сон больной его уносит…
Теперь в Париж.
В шальварах янычар
За ним крадётся.
Поэта летний вид
Ему не нравится.
Наш самородок иль метеорит
Ни саблям, ни ножам не поддаётся.
Читал стихотворение «Анчар»!!!?
Игиловцам его учить бы надо…

Аркашка направляется в Лидо
И денег у него полны карманы
И, выплеснув из хрусталя бордо,
В сортир попёрся в поисках стакана…
Мужской же туалет, а полон женщин –
Кордебалет и танцы до утра!
А танцы здесь – опасная игра –
Железо всё летит к Метеориту,
Показывают «Красную Планету»,
И марсианками облепленный крепыш
Не может даже сигарету
Поднести ко рту.
Аркаша просыпается в поту
И говорит соседу: «Витя, слышь,
Любил ли Мастер эту Маргариту?»
А Витя умоляет: «Рюмин, спи».
Но Рюмин снова голос подал:
«Ведь он её за славу бесу продал!
Свинья Булгаков, говорю – свинья!»
Но тут его прожектор ослепил.
Аркадий, испугавшись  фонаря,
Глаза свои болящие закрыл
И снова видит сон:

Набоков говорит – мол, я – не я,
Я вовсе не писал свою «Лолиту».
Сотрудник ЦРУ «Лолиту» написал,
Я договор с ним тайно подписал,
Подвергшись временному менингиту.

Писатели – передний фронт войны!
Писатели, поэты! Не солдаты!
И в ход идут штыки и автоматы,
Когда в земле писатели лежат.
Аркадий прокричал: « Булгаков – гад!»
И снова снится Генка Буремглович –
Зачем же он в политику полез???
Какую выиграть хотел он битву?
А может, и ему косой надрез
Сотрудник сделал и поставил чип
И, вытирая о штанину бритву,
Включил садистский музыкальный клип?

О, наши сны! Вы страшно музыкальны!
Той музыки не слышно никому.
И то, что происходит наяву,
Во сне бывает так парадоксально…

Витёк промямлил: «Пива больше нет.»
Поэт хотел во сне о сем подумать,
Но сна великолепный винегрет
Его опять увлёк.
Во сне не стоит думать.
И снова нескончаемый поток:
Вот Сталин, он писателей берёг,
И с ними был по-рыцарски жесток!
Но никаких подъёмов и авралов –
Писатель должен жить как бы во сне…
Зарядка – это участь генералов.
Булгакова он раскусить не смог…

Писатель должен жить как бы во сне
И не дрожать, участвуя в войне
Против британцев, немцев или галлов!
Когда писатель скачет на коне,
Он жуткое смятенье производит
В рядах врага.
«Витёк , скажи, зачем тебе нога?
Как Пригов, прыгай, а то ногу сводит,
И без ноги на фронт не заберут…
Ты ведь предатель, Котофеев, –  Брут!!!»
Витёк на сонный бред не обижался.
Осенний день к рассвету приближался,
Московские сырые облака
Низы прикрыли,
 Но над ними всплыли
Румянцевые отблески зари.
По очереди гасли фонари,
Один из них на время задержался…
Аркадий вдруг к стене сырой прижался,
Чтобы не видеть мир, каков он есть.
Аркадий не хотел ни пить, ни есть –
Теперь по всюду побеждали наши!!!
Осенний день всё становился краше,
На Патриарших растворилась мгла,
Степенно озарились купола
Московских несгибаемых соборов.
«Так много что-то тут у вас заборов», –
Подумал Витька: «А заборы – дрянь!
И пиво кончилось.»
«Витёк, ты только глянь!» –
Сказал Аркадий, упираясь взглядом в стену
И чувствуя большую перемену,
Сквозь стену увидал осенний свет.
Мальчишка с папой нёс цветной букет
В построенную наспех рядом школу…
Аркадий Рюмин уж давно не плакал.
Пришёл черед ему пролить слезу.
Сквозь стену восходящую Звезду
Увидеть! Сквозь столичный горький смог!
Аркаша вдруг сказал: « О, милосердный Бог!
Возьми меня с собой!
Я человек дрянной –
Постов не соблюдал…
На похороны побоялся ехать к маме…
Всех жён своих я крепко обижал…
Детей не помню. Славу обожал,
Прожрал-пропил и проиграл деньжищи…
Зато стал на  районе Гордым Нищим,
Которому  благоволит сама шпана.

Наверно, нету для меня  спасенья,
Но всё-таки сегодня воскресенье…»

Горячую Звезду закрыли тучи.
Теперь он и стены уже не видел.
Придвинул руку. Где она – рука?
Витёк заныл: «Как хочется пивка.
Аркашка, деньги есть?»
«Наверно есть… Не вижу ничего!»
« Да, это, брат, бывает. Ничего!
Щас хряпнешь и увидишь белый свет.
Но надо торопиться. Денег –   нет.
 Тогда – инсульт. И будешь тут лежать,
Ненужный никому.
Так деньги есть? Чего-то не пойму».
В дверь позвонили.
Незнакомый человек спросил:
«Аркадий Рюмин здесь, слышь, проживает?
Я из Сибири, родственник его…
Ведь он – поэт. Его у нас все знают…
Но из стихов не помню ничего…»
Витёк вдруг оживился: «Ничего!
А, может, вы гостинцы привезли?»
«Да, как же без гостинцев…
Домашнее винцо, тут, самогон,
Колбаска, то да сё…
А где же он?»
«Там на диване, спит ещё, как мёртвый,
Ты спас его, считай!
Ты сразу самогонку доставай!
А то он скис. Про Бога и про Троицу  бормочет».
Гость Рюмина толкнул, а тот вставать не хочет.
Гость говорит:
«Аркаш! Проснись! Степан к тебе приехал. Вставай!
Встав…ай!!!
Так он уж мёртвый, милый человек».
Витёк задумался:
«Так всё-таки инсульт.
И так избавился. Без боли, без пролёжки,
Вот так бы все протягивали ножки!
Степан тебя зовут? Так наливай  Степан!»
« За что, не понял?»
«Как за что? За лёгкость смерти!
Щас вот все лежат
Или с ума, по крайней мере, сходят.
А тут во сне. Везуха! Красота»!
Степан сказал: «Везуха, да не та».
«Помянем, наливай, земля пусть будет пухом!
Ведь это был великий человек,
Его поэты знали всего Мира,
Почти как Данте там или Шекспира!»
Степан осунулся:
«Так русские своих не поминают».
«Как поминают русские своих?!»
«Псалтирь, так точно прочитают бабы…»
«Какой псалтырь! Он в церковь не ходил!»
«Помыть, одеть во всё хорошее хотя бы…»
«Ну, дуралей!
Ну, ты, Степан, зануда.
Я выпью без тебя.
Ты мне- то хоть налей!»
«Простите, мне чего-то худо» –
Сказал Степан и вышел из дверей.
Ему хотелось плакать и бежать,
Рукой свободною хотелось нос зажать…
От запаха мочи и перегара:
«Носители божественного дара!
Козлы вонючие!
Их скоро в школе  будут изучать!»

Аркадий (оживая): «Всем молчать!!!»

30 сентября 2016 года, Москва