Здравствуй, пристальный неосовок...

Здравствуй, пристальный неосовок,
век любви, где губами не трогать;
в маршировке мозгов и тревог
я почую твой дружеский локоть.

В величаниях, гнущих взашей,
воронёных грехах и указах,
в правде, брезжущей в дырах ушей, –
не кольну я хозяйского глаза.

С распальцовкой шпанливой молвы
молодцы колосистых усилий –
как давно добровольно-правы
те, что верили-плавились-жили.

Хоть и в дикорастущем краю
не вернуть, не отрезать в наследство
пионерскую свежесть свою
и всему удивлённое детство,

перемелются числа в речах
на почти воробьиные крохи,
где держал ты на юных плечах
виноватое небо эпохи,

и цвела позывная страна
вместе с далью и ширью и речью,
и святой оставалась вина
за растерянность нечеловечью.

Всё тянуло свой род от сохи
до горнила ревнивой столицы,
и грозили о счастье стихи –
приручённые звери и птицы.

И теперь, как по праву весны
приступила эпоха вторая,
я не в курсе, насколько ясны
очертанья молочного рая.