О силе, совести и любви

О силе...
 
Когда я говорю о силе, я всегда ощущаю себя русской женщиной.   На вечере Ольги Фокиной  в Ленинке замечательный поэт Владимир Костров сказал: «Чтобы быть русским надо иметь много здоровья». Не могу гарантировать, что повторяю слово в слово, но почти слово в слово.
Я слушала стихи Ольги Александровны и понимала, что Костров прав и, что мне тоже Бог дал на эту мою Жизнь, в которой чего только не было, но так мало было отдыха, душевного покоя, этой тишайшей милости внутри меня, когда не трепещет нерв и не болит мысль.
Дети, дети, дети мои! Сколько вас? Разве трое?
 
Почему-то вспомнилось, как в 2001 году я уезжала с дачи с маленькой трехлетней Анюткой. Собрала кабачки в свой единственный автомобиль — сумку-тележку. Дача была тогда нашей кормилицей.
Собрала и мы пошли с ней три км через лес и деревню к автобусу, который благополучно подвез нас в г.Воскресенск, к станции. Электричка была почти пуста, когда я Аню поставила в тамбур и стала закидывать туда сумищу которую выворачивало в руках от тяжести. Меня, обычно такую сильную, не хватало на эту сумку. Она не хотела слушаться. Ноги мои заскользили под поезд. Каким то чудом я ухватилась за ступеньку, Анютка кричала, а я смотрела в ее глаза и понимала, что должна вылезти во что бы то не стало. Я смогла, благодаря Божьей милости, которая не дала закрыться дверям и тронуться поезду. Ведь никто не мог меня видеть, помощников поезда давно нет, экономия экономна. Я встала на ноги, взяла ребенка, и потянула эту проклятущую сумку, и вошла в вагон. Я села, вытерла руки и Анюткино лицо, а потом два часа дороги думала о своей бабушке и ее жизни, которая так похожа была на мою и утешала себя тем, что мне легче. Что мне не надо ехать в Михайловский район Рязанской губернии, чтобы обменять одежду на зерно. Не нужно тащить на себе пудовый мешок к станции… но это уже другая история… это история другой русской женщины...
 
------------------------------------------




О совести...
 
В потоке разнообразных или однообразных дней (кому как повезет, кто на что нацелен) мы мало замечаем важнейшие события в своей жизни. Точнее сказать мы путаем самое важное с неважным. Все это потому, что самое важное всегда малозаметно. Анализируя ранее свою жизнь, я часто относила к самым важным событиям — свои влюбленности и свадьбы, разводы, рождения детей, получения какого-то статуса или роста. Однако, так случилось в моей жизни, что шаблоны моего восприятия разбились. Это было в 1997 году, когда всем нам, проживающим в России, было очень не сладко. Точнее горько. А еще точнее — голодно. У нас на Воронцовке приютился старый дед-бомж. Грязный и обтрепанный он примащивался куда-нибудь, чтобы посидеть или поесть — на пороги подъездов, низкие заборики газонов и сквериков. Но я никогда его не встречала на скамейке, даже если она стояла рядом с ним. Это было просто наблюдение, никак не проанализированное и не привязанное к логике событий. Просто таков был дед — не было ему места в обществе людей, только с кошками и птичками. Мне всегда было его жаль, потому-что старый, потому что грязный, потому что почти всегда пьяный. Но я никогда не считала его голодным, так как неоднократно видела, как он благополучно уминает тушенку прямо из консервной банки. Вкусное, хоть и жирноватое, да и холодное, мяско падало в его черный рот с гнилыми зубами, а я сглатывала слюну, подглядывая мимоходом за сим трогательным процессом. Я с детства обожаю тушенку, да и вообще люблю все мясное, однако был 1997 год, дома у меня пусто, не густо — один неработающий муж и двое детей подростков в самом прорыве роста и развития, посему мяско мне только снилось, да и сны я эти себе запрещала.
В общем, я тому бомжу сильно завидовала по причине его мясной сытости. Как-то шла я по переулку Гвоздева в «Копейку» за хлебом и дедушка-бомж мне навстречу с протянутой рукой: «Дочечка, дай копеечку». От него резко пахло грязью и перегаром. Рука легла под мой длинный армянский нос нагло и уверенно. Как у нас любят говорить — человек я адекватный… Да. Конечно. Как адекватный человек, в кармане которого лежит некоторая сумма денег на пакет молока и булку для пары вечно голодных и взвинченных гормонами подростков, я отшатнулась, точнее сказать, отпрыгнула в сторону от дядечки и во мне в одно мгновение прошелестели листвою все дерева моих чувств, пережитых по отношению к этому человеку — сочувствие и жалость, зависть и недоумение. Наверное, если бы список был мною пережит в обратном порядке то, вполне возможно, деду обломилось бы от моего заветного медяка, однако, все сошлось на последнем слове прямого потока и завершилось — «нет». Его лицо проплыло за мою спину, так как мы разошлись и мысль-индульгенция «пропьет» легла под мой каблук, равно упал туда стыд, который взорвался неожиданно и страшно. Перед моими глазами встала моя бабушка, которая наставляла - просят о помощи, ты вправе дать или не дать, но ты не вправе судить того, кто просит.
Стыд охватил меня, я остановилась и оглянулась назад в надежде догнать деда - он не мог уйти далеко, да и деваться то ему было некуда, кроме как протелепать по тротуару в сторону перекрестка… Однако, дед испарился… Я стояла посреди улицы, загребая шуструю мелочь в кармане пятерней и плакала,молчаливо и горько. Слезы текли и я не могла справиться ни с ними, ни со своими чувствами,  я мне было всё-равно, что обо мне подумают люди в эту неудобную минуту. Это была важная минута в моей жизни, минута рождения совести.
С тех пор я точно знаю, какое событие в моей жизни было самым главным, а этого деда я больше никогда в жизни не видела.



О любви…
 
Жизнь бесконечна. Одна перебирается из сознания одного человека в другое и протягивает руки помощи через родовую память тому, кто нуждается в ней.
 
Анне было 39 лет, когда в 1943 году муж вернулся с фронта живой, но покалеченный и изможденный войной. Они понимали, что ему повезло вернуться из под Сталинграда живым. Илью сразу захватили дела домашние — дети,хозяйство - забот невпроворот.Время тяжёлое, военное - старший сын служит - водолаз на северном флоте. Младшие пацаны на военный заводе работают, хоть по годам ещё школьники. Дома дочурка семи годов, хозяйничает - недокормыш, зашуганный бомбежками Рассказывали ему,пока мать на работе,дочка под корыто во дворе пряталась,когда самолёты приближались.
Не прошло месяца,как Илья дома появился, решили отправить его в родную деревню под Михайлов, подкормиться, да окрепнуть. Ранение у него было тяжёлое, в живот. Стома болела, жизни нормальной не давала - комиссовали, как инвалида первой группы. Собрали отца, отправили.
Прошёл месяц, другой,зима наступила. Пора бы и вернуться Илье домой, да и весточки письмами редкие.
Затревожилась Анна и в деревню, вслед за мужем. Дома голодно, вот и сложила в куль вещички кое-какие на обмен деревенским родственникам и знакомым за зерно или картошку, что будет. Дорога не близкая,трудная, зимняя. Поезда редкие. Да нет выбора. Надо мужа проведать, как он там. Отбила телеграмму и поехала.

 
 В Кимовске никто Анну не встретил. Нашла возок, да и доехала до деревни. Замерзшая и уставшая Анна подошла, наконец, к дому крестной матери своей, где должен был встретить ее муж. Но не встретил, как не было. Направила родня, глаза опуская, ко вдове-соседке.  Анна вошла к соседке в дом, "зрители" деревенские к окнам. В доме узколицая женщина испуганно прижималась спиной к печке, на печи - притихшие дети. А между Анной и всей этой “патрульной командой” стоял родной её муж, посвежевший и на удивление спокойный. Рослая его фигура, чёрные волнистые волосы и бирюзовые  глаза были дороги ей. Родной, близкий человек, единственный мужчина. Он ухаживал за ней когда они учились в церковно-приходской школе, здесь, в Собакино. После школы норовил догнать и за косы дёрнуть, да убегала быстроногая Нюрка, ни разу и не догнал.Когда девушке исполнилось 19 лет Илья посватался и они поженились.
Едва сдерживая дрожь, Анна медленно и уверенно сняла с головы шерстяной коричневый полушалок и повернувшись к уже почти осевшей бабе сказала: “Не бойся, я тебе ничего не сделаю. Кому свои дети не нужны, в чужих тот не понуждается.” И так же спокойно она сказала мужу: “Вещи привезла на обмен, надо бы поменять на зерно, да возок до станции найди”.
За следующий день, который она провела у крёстной своей, удалось поменять вещи на мешок зерна. Мешок был тяжелый, но Илья нашёл мужика, что на санях должен был довезти Анну до станции. Собрали Анну и на сани,вот и поехала она обратно.Одна, что тут скажешь.  Задолго до станции возница её объявил, что дальше им не по пути - ей направо, а ему налево. Мол сколь мог, столько и вёз.  Слезая с саней она едва закинула на спину пудовый мешок и понесла его, едва продвигаясь по занесенной снегом дороге к станции.
Когда она дошла до "железки", сознание её уже  было  помутнённым. Мешок свой она уже едва тянула. Едва перетащив свою ношу за железнодорожную колею она упала почти мёртвая от бессилия, и поезд прогрохотал над её головой, лежащей на обмороженном гравии у рельса. Тяжелые колеса задели и разорвали угол мешка. Драгоценное зерно - хлеб для её детей - сыпалось на шпалы.
 
Через год Илья вернулся домой. Анна оказалась права - кому не нужны свои дети, чужие не сгодятся. Всё простила, разве могла не простить человеку "покалеченному войной". И он был её муж, которому нужно было её терпение и сочувствие, её трудовые и крепкие руки. И ещё ежедневные перевязки, постоянный уход. Каждый день, до его кончины в 1969 году, она дважды в день она  обмывала его стому, его рану - вода из колодца.  Марганцовка, вата марля, бинты... И я это видела.
В нашем доме никто и никогда не говорил о любви...