Лавр благородный

Лавр благородный в цветах, как в парче золотой,
пчёлы жужжат от зари до зари – вот работа!
Был я не мудр и нечуток, зато молодой,
мудрым и чутким я стал, да нерадостен что-то.

Меньше вопросов Вселенной я стал задавать,
да и ответов, коль честно, нашёл я не много;
по назначенью прямому ныряю в кровать
и с рюкзаком не таскаюсь по горным дорогам.

Дней гулевых не забыты ни хмель, ни задор,
мне до сих пор ритм спокойный по жизни не мил всё:
ветер судакский спешил обласкать Ай-Тодор,
ласпинский ветер прильнуть к Аю-Дагу стремился.

То они в спину мне дули, то дули в лицо,
то вдруг совсем исчезали, особенно летом;
в кронах светилось луны золотое яйцо
и копошился наутро там птенчик рассвета.

В каждой росинке весь мир может быть отражён,
музыку сфер не заглушат фанфары и горны, –
это усвоил я твёрдо и был поражён,
что для иных эта истина всё-таки спорна.

Понял, что Крым – это центр притяжения мой,
вечно волнующ и нов он, хоть всеми описан.
Лавр благородный в цветах, как в парче золотой,
царственный лавр, и охраной при нём – кипарисы.

АХ, КАШТАНЫ БОЖЕСТВЕННЫ ТУТ!

Сны невнятные, смута в душе,
нет ни старых иллюзий, ни новых:
ни за что не поверю уже
в благосклонность небес бестолковых.
Выйду из дому – ветер шумит
и, за день до пришествия лета,
полоумных валов динамит
всё взрывается у парапета.
Может быть, ты меня не поймёшь,
может быть, не поверишь, возможно:
если долго главенствует ложь,
то от правды отвыкнуть не сложно.
Ах, каштаны божественны тут!
Все в цветах!
Только рядом нелепо,
словно монстры, высотки растут,
закрывая над Ялтою небо.
Помнишь, как мы гуляли вдвоём,
как тебе преподнёс здесь сирень я?
Изменился родной окоём,
что подарен был Богом с рожденья.
Я уже на таком вираже,
где не ждут ни награды, ни кары:
сны невнятные, смута в душе,
нет ни новых иллюзий, ни старых.

ALTER EGO

Опровергнуть нельзя мои крымские строки,
оплатил их судьбой я нелёгкою, и
точно так же, как солнце встаёт на востоке,
а заходит на западе – верны они.
Потому что, когда говорю я – Ай-Петри –
и когда я пишу о Каньоне во мгле,
то на каждом квадратном, клянусь, сантиметре
можно встретить следы моих ног на яйле.
Потаённые бухточки, гроты, пещеры,
проходные дворы, пляжик, бухточки вновь:
я, конечно, теряю порой чувство меры,
потому что границ не имеет любовь.
Греет душу она посильнее Гольфстрима,
защищает от бед, что от ветра, гряда;
я навеки пропитан всей аурой Крыма,
опьянён я харизмой его навсегда.
Меганом, Арабатская стрелка, мыс Плака,
Тарханкут, Карадаг, Эчкидаг, Куш-Кая:
крымской теме я полностью предан, однако,
потому что она от рожденья – моя.

А  ГОВОРИЛ, ЧТО  ГРУСТИТЬ  НЕ УМЕЮ

Что за печаль поселилась во мне?
Где? Отчего? Не иначе, от пыли.
Тропка бежит между скал и камней,
где мы с тобою недавно бродили.
Щебень кремнистый срывается вниз!
Кто на плато поднимался, тот знает:
если ступаешь на скальный карниз,
душу, как холодом, страхом пронзает.
Но от печали вернее лекарств
нет, и не будет, чем в горы дорога,
входом в Аид разверзается карст,
и застываешь на миг у порога.
Что там? Провал. Пустота. Темнота.
Дыры такие лишь пьяному снятся!
А над яйлою звенит высота,
и облака кучевые теснятся.
Помнишь, как мы любовались с тобой
сменою форм их, обличий и галсов:
то открывался простор голубой,
то облаками опять закрывался.
Помнишь тот ветер июльской яйлы?
Он твои волосы гладил, ероша.
Плавно и грозно парили орлы
над неприступной стеной Роман-Коша.
Ты для букета брала татар-чай,
пахло душицей, полынью, шалфеем…
Я о тебе загрустил невзначай,
а говорил, что грустить не умею.
А говорил, что разлука – пустяк,
мол, не жена, да и сам я не муж-то,
Помнишь, с тобой наблюдали мы, как
в тёмной долине теснилась Алушта.
И зажигались в кварталах огни,
и угасала закатная алость:
поулетали счастливые дни,
только тропинка к яйле и осталась…