Пара фраз о Блоке

До весны оставалось не более пары недель, но февральский  полдень радовал  бодростью, морозцем, ясным небом, безветрием. Детская  площадка  Измайловского парка была переполнена солнцем, снегом,  криками, смехом, визгами...
– За одной  не гонка – я не пятитонка!
Хитренькая Настенька зажмурилась и замерла. Соседский пацан только махнул на неё рукой и помчался за другой девчонкой, ринувшейся  на высокую деревянную горку.  Когда он забрался до  половины лестницы, вся гурьба, собравшаяся наверху, покатилась вниз – одни на ногах, другие на пластмассовых ледянках, третьи – просто так… Но на спуске кто-то в кого-то врезался, и под общий визг  домчались они  одной общей кучей.
Аля поморщилась:
– Вот суматошные.
Аля забеспокоилась:
– Кажется, я не люблю детей.
– Брось, – не озаботилась Наташа: –  родишь – поймёшь: все дети делятся на избалованных и…  – она сделала ехидную паузу: –  И своих. Своих – любишь.
– Сразу?
– Сразу?.. – завспоминала женщина. –  Нет, сразу возникает готовность к любви, знание: полюбишь. И, –  она опять улыбнулась: – полюбляешь.
– Рожать – больно?
– Да. Но природа ж не полная дура. Всё происходит, как на сбившемся фокусе – наверное, естественная анестезия какая-то… Да и последние недели, они  и без того… Тяжёлые они, и знание, что… что   ещё немного и  всё – отмучилась… Нет, не то слово…. Вот:   и всё –  дело сделано, работа выполнена.   Помогает. А у меня ещё и беременность поначалу тяжело протекала,  два раза на сохранении лежала, – Наташа поморщилась: – нагляделась, наслушалась… Однажды… Роженицы там лежали на втором этаже, родильный зал – на третьем, одну повезли на лифте, а лифт застрял… Так завотделения на всю больницу матом орал санитарке в шахту: «Дура! Пятнадцать лет в больнице проработала – роды принять не можешь!...»
– И как?!
– Да родила. Роды – процесс естественный.
– Поэтому – рожать  теперь начали у себя по квартирам?
– Ну, уж нет!  А если что пойдёт не так? Запасы  крови  у тебя в квартире есть?  Или  предпочитаешь очень естественно умереть от кровопотери?  Рожать и без всяких патологических ужасов страшно, и присутствие специалистов… да и просто  взрослых, уже рожавших тёток – оно помогает. Мне ведь даже не врач –  соседка по палате посоветовала: «Найди печень трески!»  Какой-то микроэлемент в ней наличествует…  При беременности по угрозе выкидыша  есть три критических периода – два я провела в больнице, третий потом даже не заметила…  А  разыскать её было в советских магазинах… Мужу из Владивостока  однокурсник прислал.
Туча закрыла солнце.  Полетели снежинки… Не слипшиеся комья снега, не  крупа, а узорчатые звёздочки.  Дети на горках даже не заметили – всё гонялись друг за другом, сбивали друг друга, хохотали, кричали друг на друга… Наивно кокетничали…
– Не мёрзнешь? Нам ещё двадцать минут надо продержаться.
У них при доме образовалось что-то вроде детского лагеря  выходного дня, в котором родители один за другим  выводили  весь молодняк на свежий воздух. Сегодня пришла  Наташина очередь.
Снег усилился, но Аля сняла варежку  и забралась рукой в Наташин  карман… Откинулась… Заговорила:

Ты придёшь и обнимешь.
И в спокойной мгле
Мне лицо опрокинешь
Встречу новой земле.

В новом небе забудем,
Что прошло, – навсегда.
Тихо молвят люди:
"Вот ещё звезда".

И, мерцая, задремлем
На туманный век,
Посылая землям
Среброзвездный снег.


Замолчала. Повернулась:
 – Нравится?
Наташе не хотелось  отвечать, не хотелось говорить: алины пальцы в её кармашке  перебирали пальцы ей, и всё прочее казалось лишним.
– Блок не любил свой второй том, и не любил тех, кому он нравился.
– Расскажи мне  про первый…
– Читаешь его?
– Да.
– Почему?
– Он такой… ликующий… Такой, что хочется лета. Мне уже очень хочется лета!
И опять… Она сказала и… Словно запахло травой, словно замельтешили бабочки, словно по голым коленкам прошёлся тёплый ветер, а по голым плечам – жаркое солнце. Наталья сжала её тёплую ладошку.
– Говори, – сказала она.
– Это моя реплика, – улыбнулась девушка.
– Жалко?
– Нет.
– Говори… Хоть про своего Блока.
– Я поискала – у нас практически ничего нет про его первый том.
– Неудивительно, – смыслы слов расползались, зрение расфокусирововалось… Только порхали бабочки да пахло   сеном. Она бросила думать, но, чтобы говорить о Блоке – думать было не обязательно: передумано  всё уже давно, – его «Стихи о Прекрасной Даме» – это чистая мистика. А мистика в Советском Союзе – не статья из литературного журнала, это статья уголовного кодекса.  Из особо-тяжких. Почти как про валютные операции: вплоть до расстрела.
Слова капали и разбивались – словно тёплые дождинки об асфальт ещё сухого тротуара.
– А ты?…
– А сама?
– Что?
– Ты же хотела на литфак? Представь,  у тебя курсовая: «Александр Блок. Том I». И пиши.
– Я?!
– Начни с простого… Ты же как-то спрашивала: о чём он. Выясни.
– Я?  – опять ужаснулась Аля. – Как?!
– Прочитай мне любое оттуда, –  перевела взгляд на подругу и улыбнулась: почти явствен стал  виден ворох стихов, и  Аля никак не могла  решиться что-то из него вытащить. – Совсем любое.
– Ладно, – безнадежно махнула она свободной рукой. – Вот:

Одинокий, к тебе прихожу,
Околдован огнями любви.
Ты гадаешь.– Меня не зови.–
Я и сам уж давно ворожу.

От тяжёлого бремени лет
Я спасался одной ворожбой
И опять ворожу над тобой,
Но не ясен и смутен ответ.

Ворожбой полоненные дни
Я лелею года,– не зови…
Только скоро ль погаснут огни
Заколдованной тёмной любви?

– Почему это?
– Ты же сама сказала – любое!
– В нём как раз нет – восторга. Так почему – оно?
– В школе учили. Наверное, потому что – понятное: гадание, мальчик приходит к девочке.
– Не к девочке.
– То есть?!
– «К  тебе прихожу», «ворожу над тобой»…   «ты» – с маленькой буквы.  Свою «Любовь» он щедро одаривал заглавными. Это стихи к «К.М.С.» – к Ксении Садовской, взрослой – сорокалетней, что ли, даме… Помнишь его цикл «Через двенадцать лет»? –

«…Иль первой страсти юный гений
С тобой ещё не разлучен
И ты навеки обручён
Той давней незабвенной тени».

 Чувствуешь, как он на автомате перешёл на тот же лексикон: «околдован огнями любви» – «страсти юный гений»,  «тяжёлого бремени лет» – «навеки обручён»… Но через двенадцать лет  – он  уже настоящий Блок, уже мастер, и  штампы теперь   выдаёт на фоне сугубой реальности: «каплет соль с градирен», «профиль важный», «протяжный голос», так что вся эта патетика слышится доброй, чуть усталой иронией по себе юному и гениальному. Кстати, о старческой иронии: восемнадцать плюс двенадцать – это тридцать. Он и через двенадцать лет был всё ещё моложе её –  той, которая из его  юности. И которая в те годы, судя по отзывам,  была очень даже ничего… От нее, взрослой, осталось две фотки – двадцатилетней и  пятидесяти пяти годов…  Думаю, в девяносто восьмом она ощутила себя совсем молоденькой… А  вот он… Он уже в тридцать представил  себя стариком, а в её сорок – умрёт.

Наталья замолчала: ей вдруг припомнилась другая сорокалетняя дама, вспомнилось, как сама почувствовала себя старухой, когда первый раз порвала с ней…
И опять К.М.С.: после «двенадцати лет» пройдёт ещё   пятнадцать, и нищая старуха  скончается в одесской  психиатричке. Потеряет всё – состояние, мужа, свою страну – себя,  наконец! Но в тряпках её одежды врач найдёт письма юного Блока. Перевязанные алой ленточкой. А ведь она даже  не знала, что мальчик стал знаменитым поэтом…
– Дальше, – попросила Аля, – про девяносто восьмой год.
– Нет, твоё  стихо  уже из нулевых, они уже расстались, но «ворожбою пленённые дни» он всё-таки «лелеет года», «тёмная любовь» всё не гаснет, – она покачала головой: всё не гаснет… – Ладно,  вся эта фактография не важна.  В рамках сюжета Первого тома важна тема: юный рыцарь и колдунья, и он не понимает: кто она – ответ «неясен и смутен».
– И ты предлагаешь мне…
– Да, ты же и так его сейчас  читаешь…
– Но я не за этим его читаю!
– Правильно: тебе важен эмоциональный фон стихов – их созвучность с тобой, но соедини приятное с полезным: прочитай их не вразброд, а подряд и выстрой, выяви сюжет. Посмотри, чем дело кончится, что победит: «лучезарность» или «огненность»? «Лазурь»  или «сумрак алый»? И финально: «Ты» или «ты»?  Колдунья или «Дева, Заря, Купина»?
– Подожди, ты говоришь о стихах его, как о книжке фэнтези!
Наташа не ответила. Опять припомнились «любимые кошмары»… Отвечать не хотелось. Но спорить с Алей бесполезно.  Не мытьём, так катаньем настоять на своём – девчонка умела виртуозно. А впрочем, почему – «бес-полезно»?
– Не хочу о нём больше, не хочу об этом.
– Об этом?
– Да.
– Говори.
Вот теперь замолчать, отвернуться, поймать на перчатку белую звёздочку…
– Буду должна.
Её рука в кармашке сжала Натальины пальцы, и у чувств словно сбился фокус и  словно сбился фокус у зрения… Предчувствие, предвкушение, пред-…
«Сколько же она со мной, а всё, как… Как там, в Праге».
– Говори, – повторила девочка.
– А чем фэнтези отличается от мистики? Автор фэнтези знает, что написанное – его фантазии, а мистик верит– это истина. Я тебе уже как-то говорила: Блок  – знал.  Ведь он встречался с Ней. Сам. Как минимум, два раза. В его записных книжках есть упоминания.
– Да. Но ты веришь?!.
– А ты – нет? Понимаешь, если там, – Наталья насмешливо взмахнула рукой вверх, – что-то и  есть, то оно настолько вне нас, что нам недоступно – ни для нашего разума, ни для наших органов чувств. И если уж оно хочет как-то связаться с нами, то должно к ним – к нам – приспосабливаться. Визуализироваться как-то… Например, как Блоку… Или как Иакову, или как Моисею, Павлу – каждый видит, что может увидеть, что увидеть хочет… «Розу мира» не читала?
– Откладываю всё.
– Прочитай главу о Блоке. А остальное… Может, наша история и вправду – лишь отражение некоей «метаистории», но не может – МЕТАИСТОРИЯ! – быть длинным перечнем драк, которые от наших дворовых отличаются только тем, что мальчишек  кличут не хулиганами, а уицраорами.
– А Блок?
– Абсолютное попадание. Иногда даже мне кажется, что вся «Роза» была написана по  его стихам. Андреев сначала задумался над его тремя томами, а потом вокруг них выстроил свою  Вселенную.
 – Но…
Но Наташа взглянула на часы:
– Стоп. Пора, – и обернулась к горкам: – Дети! Собираемся!
– Ну, тёть Наташа! Ещё чуть-чуть!..
Аля только покачала головой: ей хотелось выкрикнуть те же самые слова.
– Нет! Домой! – приказала строгая тётя, и дети начали спускаться с горок.
Аля встала… Снег прекратился, снова выглянуло солнце… На скамейке, где они сидели успел накопиться сугроб.  Аля улыбнулась: «Сугроб – на палец».