Рождественское

Проснувшись, город застилал
свой одр в снежный перламутр.
По улицам любовь плыла,
как тать, заныривая внутрь
жилищ, где в суетных делах
их обитатели совсем
не позабыли помянуть
Того, Кто думает о всех,
Того, Кто на потом отсев
оставил плевел от пшена.
Любовь, как тать, вовнутрь плыла...
Беременная тишина
рожала звука первый слог
и этим слогом было — Бог!

Перед дверьми иных жилищ
Любовь с подошв и голенищ
отряхивала бренный прах.
Было не важно — гол и нищ
или богат и прав/не прав —
Любовь отряхивала прах,
и крах преследовал потом
дома, где память о святом
мертва и где давно сметён
в сторонку смысл всех торжеств.
Там вор, развратник, лжец, там жесть...
На лжеименный новый год
с двадцать позорным февраля
антропомасса все жрала,
ждала чудес и новых льгот,
ища все это not for God.

На всесвятое Рождество,
пустопорожний стол накрыв,
народ огромным большинством
в очередной ушёл отрыв.
Но вот, плывя по чигирям,
к одной старухе в ветхий дом
зашла и стала вечерять
Любовь, одетая в хитон.
Любовь в обличии Христа,
в терновых ранах, как и встарь,
в зиянии пронзенных рук,
в густом сиянии вокруг
Себя. Итоговый контраст —
в отсутствии изящных яств —
под кров, что беден и убог,
как встарь, явился Бог-Любовь.

январь, 2017