Прощание с 20-м веком

1

Проклятие! И это всё - не сон,
не бред, не бредни сивой кобылицы,
а явь, где в неразумье небылицы
враждебный обозначился резон.

Делец заезжий, вёрткий фармазон,
сумев явиться и не запылиться,
явил свою нам сущность в разных лицах
безликостью отмеченных персон.

И, Боже мой, как тяжело сквозь быт
глядеть в бессилье с миной равнодушной
на то, как наглость охмуряет лбы,

и как с толпы, бездумной и послушной,
легко взимает податью подушной
счастливые возможности судьбы.

2
Пока лукавят шустрые витии
на вечной о свободе болтовне,
по вовремя не вспаханной стерне
чертополохом всходит деспотия.

Плач Ярославны со стены Путивля
о том разносит весть. Но в суетне
приобретенья дыр, тот голос не
долетает до ума. И Вия

уже дрожат взволнованные веки,
взывая к вилам. В русском человеке
ум часто в дураках у простоты.

И ловко нас дурачат прохиндеи
идеями добра, хоть в их идеях -
                всё очевидней злоба корчит  рты.
                3

- Чему ты рад? - спросил я дурака,
узрев его слюнявую улыбку. -
Вокруг всё так безрадостно и зыбко.
А он в ответ: - Тому, что жив пока.

«Тому, что жив…» Беспечна и легка
мысль дурака. Как золотую рыбку,
он выловил её и с ней ошибку
воспетого поэтом старинка,

попавшего сполна под гнёт старухи…
И как же горько, Господи, прости,
всё это слышать посреди разрухи,

когда надежды, как воды в горсти,
не удержать, и бед не развести
руками. А вокруг всё слухи, слухи…


4

Какое время смутное! Кровавый
закат окрасил в красные тона
почти полнеба, проливаясь на
корявые обломки сверхдержавы.

В его лучах, слабеющих без славы
благодеянья, нищая одна
копается в помойке, чтоб до сна
чуть голод утолить. Но я не вправе

корить её - и на моём столе,
в подкрашенной закатом полумгле,
гуляет муха по пустой тарелке.

А ночь грядёт - безжалостно черна!
И в глубине её уже слышна
риторика всевластной перестрелки.

5

Что пуля дура - ведомо давно,
ей всё равно, в какое тело впиться.
По сущности своей она - убийца.
И ничего тут не поделать. Но

как относиться к тем, кому дано
уменье пулею распорядиться?
А заодно и к тем безликим лицам,
чьей властью было всё предрешено,

кто приказал стрелять? Как ни ряди,
никак не нарядить их дураками.
Так кто они? И что у них в груди

на месте сердца? Вельзевулов камень?
За что ж Ты, Боже, терпишь их меж нами?
Или Твой Суд, Всевышний, впереди?


6

Какой дремучей тягостью на плечи
легла тупая мука похорон…
Жизнь понесла немыслимый урон.
И возместить его нельзя. И нечем.

А груз утраты давит и калечит
живую душу, исторгая стон
в угрюмый грай жирующих ворон,
и дерзкий мой язык лишает речи.

Что ж, бессловесным в храм войду. Набычась,
поставлю свечку, как велит обычай,
за упокой ушедших в никуда,

вернусь домой, налью стакан «Столичной»
и помяну…  Хотя, признаться, лично
я - не любил столицу никогда.

7

Во мраке нашей жизни, как в ночи,
проходит правда, поминая Бога.
Опасна и трудна её дорога
к людским сердцам. Однако помолчи,

горячность, чтоб случайно не смягчить
всей остроты момента. Диалога
здесь быть не может. Вскрытием подлога
доверчивость уму не научить.

Она слепа, и лжи расчёт злодейский
правдивым словом ей не отворить,
чтоб ту не допустить за стол судейский.

Но как быть мне, прозревшему? «Умри!
Умри!» - из тьмы картавят упыри
престольные с усердьем фарисейским.


8

Безжалостный Молох обогащенья,
взращённый на чиновничьих столах,
вошёл во власть и принялся дела
творить уже державного значенья.

В неистовом порыве разрушенья,
нисколько в том не признавая зла,
он стал ломать и души, и тела,
дерзнувших на святое возмущенье.

Трещит Россия! Вековые швы
расходятся. Но ропота молвы
он не желает слышать в звоне злата.

Он весь в подсчётах барышей, и не
колеблется, уверенный вполне,
что может откупиться от расплаты.

9

торгашество в ударе: в стылой мгле -
былого достояние и слава.
Взять куш! Урвать! Вот новая забава,
проросшая сквозь суть последних лет

в наш новый мир. Её краплёный след
перечеркнул и правоту и право.
Идет игра! Горластая орава
торгашества банкует на земле.

На всей земле! И даже за границы
её - косит глаза, где, до поры,
маняще озаряют даль зарницы

иной, ещё не виданной игры…
И обнажает зримый тот порыв -
безликостью отмеченные лица.


10

Всё продается нынче. Распродажа
пьянит покрепче крепкого вина.
Купить - продать! Такие времена,
что ничего не свято стало, даже

спасительно стоящая на страже
воительница совесть - и она
быть проданной, увы, обречена.
пока всевластье денежное в раже.

И заступиться некому. Народ?
Народ безмолвно открывает рот,
устало, удручённо и убого:

оглядываясь боязно вокруг,
он не поймет никак: кто враг, кто друг,
и всё ещё… надеется на Бога.

11

По вековой дороге мирозданья,
постукивая старческой клюкой,
уходит век двадцатый на покой,
в историю, грядущим в назиданье.

Он был жесток и скуп на созиданье.
Гремели войны, кровь лилась рекой,
и очи человечества с тоской
искали часто в небе состраданья,

не находя отрады на земле…
И вот уходит он. В подзвёздной мгле
вороньей стаей тень его мерцает.

Преодолев в душе и скорбь, и грусть,
вослед ему с надеждой смотрит Русь,
но прошлое своё не отрицает.


12

Достоинство не ведает границ
и честь не признаёт законов  страха -
пускай на ней скровавлена рубаха,
но, гордая, она не пала ниц,

не попросила милости у лиц
власть предержащих. Что петля, что плаха,
что пуля для неё? Она из праха
поднимется над шелестом страниц

минувшего и, плотью обрастая,       
вновь наберется силы и ума,
и встанет непорочная, святая,

неодолимая, как истина сама,
пред властной тьмой. И содрогнётся тьма,
в лучах её Суда бессильно тая.