Ангелы из села Осино-Гай. Глава 4

         На телеге трясло сильнее, чем на железнодорожных перегонах, но путешественники, уставшие от сутолоки и копоти, не могли надышаться свежестью разнотравья. И любуясь широкими долами, с особым удовольствием подставляли лица лёгкому ветерку.  Деревня Шиткино расположилась в живописном месте на берегу реки Бирюса. Подъехали к небольшому, но ладному дому. Космодемьянский перенёс во двор чемоданы, рассчитался с возницей, и взял Сашу на руки. Зоя первая вбежала на крыльцо и поинтересовалась у замешкавшихся родителей:
           - Здесь мы будем жить?
           - Да, - ответил папа.
           - Ура! Шурка пойдём, посмотрим, что там.
           Анатолий Петрович поставил сына на землю, и тихо выдохнул: «Господи, благослови!».
           Любовь Тимофеевна укоризненно взглянула на мужа, но промолчала. В глубине её глаз навсегда поселилось выражение тревожного ожидания чего-то неизвестного и страшного. Но дорожные мытарства остались позади, и это вселяло надежду. Вынужденные переселенцы обрели, наконец, почву под ногами. Надолго или нет, об этом взрослые старались не думать. Зое не терпелось осмотреться на новом месте, и она тянула за собой упирающегося брата:
           - Смотри, Шурка, какая красота. Как далеко всё видно.

           Переезд в Сибирь не принёс Космодемьянским желаемого успокоения, местное население не слишком жаловало в своих краях новичков. Время было такое. Страна большая, а человеку и голову приклонить негде. Обживались с трудом, за ежедневными хлопотами перелистнули шесть календарных месяцев. Зима была на исходе.
           Рабочий день в избе-читальне закончился и Анатолий Петрович собрался домой, когда  в помещение вошёл председатель сельского совета, окутанный клубами морозного воздуха. Он шумно топал ногами, затем принялся сметать снег с валенок парой рукавиц, прижимая свободной рукой к груди свёрток из ткани красного цвета:
           - Здорово были!
           - Здравствуйте, Антон Иванович!
           - Ты мне не выкай, я этого не люблю. Давай транспаранты вешать, вот привёз из района. Бросил свёрток на стол. У тебя молоток есть?
           - Найдётся.
           - Уполномоченный завтра приедет, - посмотрел в упор на Космодемьянского, и с лёгким прищуром продолжил -  Вот что, Анатолий, ты у нас человек новый, но образованный по-городскому, выступишь на собрании. Заодно покажешь себя людям.
           - Вот именно, что новый. О чём говорить не знаю.
           - Ты это брось. День Красной Армии - дело политическое.
           - Я не отказываюсь. Могу, конечно, но в общих чертах, -  Космодемьянский выдержал ещё один прямой взгляд председателя и добавил. -  В русле линии партии.
           - Вот, а говоришь, не знаю. Само собой, что в русле. И никак иначе.
           - Хорошо. Скажу, как надо, не беспокойтесь-ся, Антон Иванович!
           - А мне чего беспокоиться, это ты переживать должен. Говорю же, уполномоченный будет.
           - Родственница в Наркомпросе работает, письма пишет с последними новостями. И газеты читаем регулярно.
           - Родня в Москве. А что же вы тогда здесь забыли, дорогой товарищ!? Понимаю, сознательность свою демонстрируете. Анкетные данные вырабатываете. Так, так! При случае и козырнуть можно, помогал советскую власть в сибирской глуши устанавливать.
           - Ну, за чем …ты так, Антон Иванович!
           - Ладно, знаем мы вас залётных, и до тебя их здесь немало перебывало. Только и мы не лыком шиты.       

           Космодемьянский промолчал, усердно забивая гвозди в белёные известью стены. Расписанная корявыми буквами кумачовая ткань закончилась быстро. В стране победившей буржуев и прочих узурпаторов экономили на всём. Многочисленные заседания и демонстрации отнимали немало сил у пролетариата, а станки сами работать не умели. Как не крути, мировая Революция это хорошо, но и о хлебе насущном кто-то думать должен. Анатолий бойко спрыгнул со стола, который использовал вместо стремянки. Бросил молоток на столешницу и, потирая руки, так же нарочито бодро похвалил работу: «По-моему неплохо получилось!». Антон Иванович только крякнул и, не прощаясь, вышел.

           Любовь Тимофеевна с нетерпением выглядывала мужа в окно. С облегчением выдохнула, когда хлопнула калитка. Очень не любила она такие задержки:
           - Где был так долго?
           - Избу-читальню украшали. С председателем сельсовета лозунги развешивали. Всё на лояльность меня проверяет. Задание дал речь подготовить к завтрашнему дню.
           - Ой, ни к чему бы это.
           - Пытался отказаться. Куда там. Скользкий тип, умеет тумана напустить. Всё время крутит вокруг да около. Пришлось сказать, что родственница в Наркомпросе работает. Произвело впечатление. Пытался, конечно, меня подковырнуть, но я виду не подал.
           - А может уже знает, что письмо от сестры пришло. Зовёт в Москву. Поехали Толя.
           - Письмо от Ольги. Может и знает, такому типу, и чужие письма прочитать ничего не стоит. Сам из района их привозит. А дети где?
           - Саша уснул, жар вроде спадать начал, мокрый весь. Зоя с ребятами на горке. Сходи за ней, будем ужинать.
           - Хорошо. А сама как?
           - Ой, лучше не спрашивай. Сложно всё. Сплетничать не умею, новостей, как сорока на хвосте, не приношу, плохая собеседница для коллег. Уедем, Толя. Неуютно мне здесь.
           - Понятно. Потом поговорим.

           Зоя заигралась и не заметила, когда появился отец.  Соседский мальчик уступил ей на время свою доску. Она научилась ловко управлять ею, дёргая за привязанные концы верёвки. И лихо слетала с горки намного дальше всех.  Зоя не успела скатиться вниз, Анатолий Петрович поймал дочь за воротник пальто:
           - Что это такое?
           Вырванная из весёлой детской круговерти, девочка смотрела широко раскрытыми глазами и продолжала улыбаться, не понимая вопроса. Только побелевшее от крайнего волнения лицо отца заставило смутиться, и улыбка слетела с губ. Анатолий Петрович осипшим голосом переспросил:
           - Что это? Я тебя спрашиваю? Что…- от возмущения поперхнулся и закашлялся.
           В суматохе игры девочка не придала значения, тому обстоятельству, что на обратной стороне доски, было едва различимое изображение какой-то женщины в странном наряде.
 
           Отец демонстративно развернулся и направился к дому, Зоя едва поспевала за ним. После ужина Анатолий Петрович окончательно успокоился и вернулся к разговору:
           - Прошу тебя, никогда больше так не делай. Это не какая-то доска, а икона святой мученицы Татианы. В римской империи в конце второго века разыгралась трагедия. Жила-была девочка, такая же, как ты. Она очень верила в Бога - доброго и всемогущего. И Бог помогал ей во всём. Поэтому Татиана была красивой и умной девочкой, но больше всего на свете любила Бога. Когда она стала взрослой, то решила служить ему верой и правдой, помогая другим уверовать так же твёрдо, чтобы все вокруг стали счастливее и добрее. Когда враги схватили её и просили отречься от Христа, она отказалась. Варвары жестоко пытали и жгли железом бедную девушку, только ничего не добились. Однажды даже бросили в клетку со львом, но она покорила хищника силой своей веры, и он лёг у её ног, как котёнок. Чтобы ты знала, доченька моя, истинная вера способна творить настоящие чудеса.

           Любовь Тимофеевна прислушалась к беседе и бросила убирать со стола:
           - Толя, подожди, давай я сама поговорю с ней. Послушай меня, заинька. Папа рассказал тебе поучительную историю. Но на дворе двадцатый век и наукой доказано, что Бога нет. И если тебя спросят, всегда отвечай, что Бога нет. Поняла. Обещаешь?
           - Обещаю. А что с ней стало?
           - С кем?
           - С Татьяной?
           - Ничего. Всё хорошо.
           - Её отпустили?
           - Конечно. Пойдём спать милая. Саша уже пятый сон видит. А на доске всё же не катайся. Нехорошо это. Папа тебе настоящие саночки сделает.

           В доме Космодемьянских иконы не выставлялись, но Зоя не раз видела, как отец тайком осенял себя крестным знамением и что-то шептал про себя. Любовь Тимофеевна строго наказала мужу молитвам детей не учить.  Нательные крестики снять не решались, но других проявлений религиозности не было.

           Письмо от сестры Ольги с предложением переехать в Москву обрадовало Космодемьянскую, и она надеялась уговорить мужа. Когда дети уснули, супруги продолжили разговор на кухне:
           - Толя, сам видишь, везде теперь такая жизнь. В каждом селе свой Венька найдётся. Местные мужики таёжными промыслами спасаются, а какой из тебя охотник. Тупик. Очень прошу, поедем, в столице с работой легче и дети смогут получить образование.
           - Хорошо, дорогая, как скажешь. Закончится учебный год, и поедем. Наивно было ждать перемен к лучшему. Ты, как всегда, права. Катастрофа, Люба, дети на иконах с горки катаются. Неужели всё это нам не снится? Что это? Зачем!? Бесовщина какая-то.
           - Не хочу об этом думать, с ума сойти можно. Ты бы лучше детям санки смастерил.
           - Куда всё делось? Раньше на любом базаре санки рядами стояли, на разный вкус и кошелёк. Или в советской стране дети с горок не катаются.
           - Толя!
           - Молчу. Плетью обуха не перешибёшь.
           Космодемьянский прекрасно понимал, что прежняя жизнь утеряна безвозвратно, а ради детей надо как-то приспосабливаться, и жить дальше. Но переломить себя было очень непросто.