Луциида

Вступая в лес, отрёкшись от возврата,
Беру я Луция в проводники,
Беру вчерашнего родного брата
И окунаю ноги в марево реки.

Я вижу только хвост проводника,
Маячит он на локоть от меня.
Я слышу голоса издалека,
Они зовут меня, к себе маня.

Туман всё гуще, он меняет цвет,
Меняет формы, образуя образа,
Он кружит голову, сбивая след,
Но нет отсюда мне пути назад.

Обман сгущается вокруг меня,
Я слышу голос, воплощенье лжи,
Он шепчет отовсюду, ужасом моря,
Рисует перед взором миражи.

Проводника не даст мне увидать
И свету запретит дорогу осветить.
Он заставляет от отчаянья рыдать,
Он хочет в свои сети заключить.

Я отрекаюсь ото лжи, что говорил.
Я ненавижу впредь любой обман.
Пресыщен им. С ним свет не мил.
И отступает от меня туман...

Я вижу Луция, но что-то в нём не так.
Лицо ослиное в тумане он оставил.
С лицом людей он телом всё ж ишак,
Хотя и морду в мареве исправил.

Ступаем дальше. Хоть туман исчез,
Идём по мокрой от воды земле.
Не зная броду, в топи я полез,
Где стал тонуть в мертвецкой тишине.

И гнев вскипел во мне на всё живое,
Злословил Луция, винил себя.
Заметил, что тону быстрее втрое,
Со зла судьбу свою жестокую кляня.

Я гнев отбросил, как ведро помоев,
Просил прощения, Создателя молил,
Как вдруг исторгнут был со дна неволи.
С погоста тысячи могил.

Хвоста не стало у осла-проводника,
Которым яростно бока хлестал.
Отняла морду ишака река,
А в топях хвост у Луция отпал.

Земля сыра, но слышен стук копыт.
Мы вышли только из земли болот,
Как взял я на личину новый стыд:
Во мне от искры воспылал Эрот.

И предал разум думам о жене
Соседа, друга детства моего.
И мыслю похотью, идя в огне
Желания добиться своего.

И так я в размышления проник,
Что перестал следить, куда иду,
И вот: не знаю я, где проводник,
А сам в терновник я забрёл в бреду.

И окружили иглы дикого куста
Со всех сторон, везде они.
Вперёд - верста, назад - верста -
Кустарники терновые одни.

Я прорывался через сгустки зла,
Но эти стены не преодолеть,
Терновнику вокруг нет счётного числа,
И я готов был лечь и умереть.

Но вспомнил я, как был тогда спасён,
Когда гневливость тронула меня,
И понял, что без Бога обречён
Под чином любострастного огня.

Но день сидел я в зарослях кустов,
Я день пытался разум свой отмыть
От трупно сладких похотливых слов!
Не так-то просто их зараз изжить.

Я шёл за Луцием, не слыша стук копыт,
Копыта, к похоти бегущие, отпали.
Теперь в чащобу путь для нас открыт.
Теперь к конечной цели ближе стали.

В чащобе Луций волосы оставил,
Оставил шерсть ослиную свою.
Мой промах так тогда его заставил
Покинуть новую дурную колею.

Теперь идём от следствия к причине:
Чащоба не была сама мертва.
А я, шагая браво по чужбине,
Не знал, что месть её жива.

Чащобу предали, предав огню.
Деревья помнят, как она пылала.
И память страшную, злосчастную свою
Чащоба на меня обрушивать вдруг стала.

Нашла предателя во мне чащоба
И мне за всё решила отомстить,
Взять на себя отвественность стать гробом,
Меня судьбой Искариота умертвить.

Но я бежал судьбы Иуды, к счастью,
Я у Христа прощения просил,
Что крыл доверие крамольной мастью,
Что жизнь отца безвинно обрубил.

По милости не тронули деревья,
По милости мы с Луцием ушли,
Когда уж было не было спасенья.
И вот мы дальше по пути пошли.

Но шёл я изнемогши от дороги,
Я Луция просил остановить
Его уже вполне людские ноги,
У дуба лагерь на ночлег разбить.

Но Луций мне строжайше воспрещал
И заклинал меня не совершать привала.
А я так сильно от ходьбы устал,
К тому же ночь нас скоро настигала,

Что не послушал, став неумолим в упрямстве,
Ослиную природу на беду я проявил.
И отошёл мой дух в Морфея царство,
И сладко под корнями я почил.

Наутро же не мог и шевельнуться:
От головы до пят в дубину врос,
И лучше бы мне было не очнуться,
Ведь я корой и мхом, как дуб, оброс.

И стал я вспоминать советы Апулея,
И стал жалеть, что послушаньем обделён.
Прости меня, мой Луций, дуралея!
Веди меня вперёд свои путём!

Я не успел опомниться, как путы пали,
Как корка дерева с меня взяла спадать.
И вижу Луция в далёкой тёмной дали,
И ну скорей к нему бегом бежать.

А уши Луций ночью той отбросил,
Теперь стоял почти что человек.
Но не стоять на месте Луций меня просит,
Он просит с шага перейти на бег.

Бежали мы сквозь лес, не замедляясь,
И добежали до скалистых гор.
Сквозь лес густой, как травы, пробираясь,
Мы вышли на опушку, на простор,

Где перед нами встала тёмная пещера,
Куда меня мой проводник завёл.
Вот здесь и пошатнулась сильно моя вера,
И я решился бросить это всё.

Назвав глупцом, смешав с подножным прахом,
Покинул Апулея, повернул назад.
И через время осознал со страхом,
Что зря решился я на гордый шаг.

Что зря я гордостью глаза закрыл,
Что я теперь совсем ослеп.
И горько я тогда завыл,
Слепец, нашедший личный склеп.

Я Апулея звал напрасно
И тщетно выход я искал,
Надеждой тешился прекрасной
Свершить исход из недр скал.

Трудней всего - смирять гордыню,
Я десять дней во тьме плутал
За то, что растоптал святыню:
Я избавителя попрал.

Я выше чтил себя, чем друга,
Который много раз прощал,
Которого из низшего испуга
Я оскорбленьем угощал.

Блуждая, я испрашивал прощенья
У Луция, у Бога, у себя,
Но не спешило приходить спасенье.
И так минули два иные дня.

Пока скитаньем не набрёл на залу,
На царство эха в мире под землёй,
Где сел у стенки, слабый и усталый,
И также всё по-прежнему слепой.

И слышу голос из давно минувших лет,
И чувствую я руку на плече.
И знаю, что я ныне получу ответ,
Да только вот не ведаю зачем...

Отец стоял, меня касаясь,
Простил он, значит, моё зло.
Теперь стоял со мной, пытаясь
Сорвать с меня моё ярмо.

И понял я тогда в пещере,
Что нет ничтожнее меня,
Что нет людей, в такой же мере
Прожженных пламенем огня,

Огня гордыни, лживой спеси,
Что пожирает изнутри,
Отравы, ядовитой смеси,
Лишающей меня любви.

И нет греха, что не изведал,
И нет пучин, куда не пал,
Ведь я отца родного предал,
А он прощение мне дал...

И взяв за руку, меня вывел
Из недр каменной земли,
Чей запах сырый опротивел
За те слепые, злые дни.

Я пал тогда пред папой на колени,
Ведь был уже не выше всех.
Ведь чувствовал себя я ниже тени,
Но легче тени: умер грех.

Открыл глаза - и вот я снова вижу.
Но не отца: давно он отошёл.
Теперь я гордость всей душою ненавижу,
Я новый путь, иную жизнь нашёл.

Но слышу голос мерзкий, звук из преисподней,
Хохочет он, кружит над головой.
Хулит отчаянно Глагол Господний
И тянется ко мне своей рукой.

Но мне не страшен больше радостный Сатан,
Я знаю, выть он будет от отчаянья.
Его свистящий, цепкий, жалящий аркан
Вовек мои не тронет очертанья.

И так и было: безнадёжно выл
От зависти гниющая гиена.
Ведь одесную Бога некогда он был,
А после пал, замысливши измену.

Визжал, вопил, пищал и верещал,
Владыка лжи без капельки надежды.
Ведь Бог всегда своих детей прощал,
Но не имеет этого Сатан мятежный.

Я к выходу направил быстрый шаг,
К свободе, к чистой новой жизни.
Остервенело бился жизни враг,
Но он на празднике спасенья лишний.

А Луций более не полз на четвереньках,
Он прямо шёл, и он был - Человек.
За каменною я плутал за стенкой,
Когда мой Луций стал таким - навек.

Мы выходили из лесу, мы - новое творенье.
Прошедши пагубы, родились вновь.
И было в небе наше отраженье:
Рассвета нового пылала кровь.