цветы и пули

Мы смеялись, бежали, падали в серый вечер, из нестреляных пуль собирали дома и жгли. Бремя мира тогда не ложилось ко мне на плечи, а к твоей голове не лип золотистый нимб; и нам не было страшно, не было слишком тихо, мы смеялись, и смех мешал тишине висеть.

И в нас не было зла, и мы не искали выход в ярко-алых крестах и мятых листах газет, не бежали от мира дальше, сцепляя руки, натыкаясь все время только на тупики.

Но мне стало темно, и я потерялся в звуке автоматов, приказов, криков "спасай", "беги", и одна за одной ложились на плечи войны, и давили, душа высоким воротником,
ты мне пела,
но я не слышал.

Я слышал бойню.

Заедал колдовские слезы сухим пайком, и пока мир кричал, я рос в нём шальною пулей, невзорвавшейся миной. Боль выедала крик, -
так меня закалили.
Выковали.
Погнули.
Но я к тяжести мира всё ещё не привык.

Ты мне пела и ты тянулась ко мне руками, на которых - ни капли крови, ни нити зла. И я кинул в тебя, поющую, первый камень, чтобы после ты не смогла бы меня узнать, чтобы нимб пошатнулся, дернулись злые крылья, ты вспорхнула, как птица -
и навсегда ушла.

Мы смеялись, ты помнишь?

Господи, кем мы были до того, как упала в алый моя душа, до того, как в мои ладони свалилось небо, а ты выросла в чудо, в ангела, в божество? Я не помню где дом,
мне кажется,
я там не был.

Всё, что слышится ныне - только клинковый звон.

...ты мне пела о том, как в небе мерцает жемчуг, как легко в мирный вечер сделать последний шаг, только войны сидят на шее и злобно шепчут, перезвонами гильз и криком стоят в ушах; я лелеял мечту на веки веков проклясть их, научиться кричать, чтоб время вернулось вспять.

Но, пока мир горит, целую тебя в запястье,
чтобы вновь никогда
при жизни
не целовать.