Музеи прелюдий

Музеи прелюдий

– А в Праге от Марины не осталось ничего, – тихо проговорила Аля.
Они уже почти час бродили по этим небольшим немногочисленным комнатам, но уходить девушка ещё не собиралась. Служительница махнула на них рукой и больше не маячила  поблизости. Или она всё поняла и перестала мешать. Не они первые тут такие… Не они первые такие в доме, где век тому назад Сонечка задыхалась от любви к Марине…
Наталья посмотрела в зеркало – Аля вроде бы рассматривала картины, но… Но ведь она   была без очков. Минус полтора – невесть уж какая близорукость, но… Аля  не смотрела  – всматривалась. Она вживалась в этот дом, сживалась, сплеталась, срасталась  с ним.
– Ты уже бывала здесь?
– Да. Давно. С одноклассником.
– И как ты его затаскивала?
– Просто. Он тоже любил стихи. И ещё он любил целоваться. А здесь нам не мешали, –  она помолчала… – Здесь почти ничего не изменилось.
Она обернулась, отвернулась от картин, от стен, от дома – она повернулась  к ней. Иногда Наталье казалось, что её подруга целоваться любила больше, чем трахаться… Впрочем, целоваться с ней… Увлекательным это было занятием…
– Всё-всё-всё… – выпуталась из её рук девчонка, оторвалась, тихонько засмеялась, сделала шаг назад и, отгораживаясь, выставила вперёд ладони… – А ты… Ты здесь бывала?
«Нет, ну как она так может? Ведь даже не повторяется! Как джазовая импровизация, как что-то музыкальное – прелюдия… Нет, целоваться надо дома! – с неожиданным неудовольствием подумала женщина. – Чтобы прелюдия и была только предшествованием. Перед настоящим!»
– С кем? – опять улыбнулась Аля.
«Ну, раз ты так…»
– Была у меня своя София Парнок.  Именно она когда-то впервые  дала мне полный список цикла «Подруга». И сюда приводила тоже… Правда, тогда здесь было не так чистенько…
«Чистенько»… Тогда, к тому  же,  была поздняя осень, на улице дождь мешался со снежной крупой, а здесь… Тёмная лестница грозила обвалиться, промозглые сквозняки шевелили болтающиеся двери,  с потолка капало… Наталье припомнился даже запах… Запах брошенной, загаженной,  коммуналки. Правда, капало –   в ржавые вёдра. Ведь кто-то  подставлял, кто-то же сливал с них воду…
– Здание намеревались снести, но  одна жиличка – Надежда Ивановна Катаева-Лыткина – ей задолго до того, да сразу после войны, дали здесь комнату. Так вот, она оказалась искусствоведом и спасла дом:  в советские времена с человеком можно было сделать, что угодно, но нельзя было без его согласия – уволить или выселить, а она просто отказалась переселяться.  От дома отключили всё, даже электричество, но она выдержала. Рухнул Советский Союз,  она связалась с Лихачёвым, он уговорил Лужкова… И вот.
Аля молчала. Эту историю она знала, но в голосе Наташи звучало раздражение, и она  понимала настоящую его причину. И неудовлетворение подруги отзывалось – предвкушением…
Они подошли к фото Марины с маленькой Ариадной на руках… Широко распахнутые глазёнки  маленького ангела доверчиво смотрели в будущее… Внизу подпись: «Ариадна Эфрон с матерью, 1916 год».
– Из всего их семейства мне всех жальчее – она.
 – Почему?
– Просто. Без всяких причин и доводов – просто жалко.
– И всё-таки? – попросила Аля. – Для меня.
«Умеет же, – Наталья провела пальцами по лбу, – вот с чего бы вдруг закружилась голова?! Попросила, как пообещала…»
Аля тоже потянулась к её лицу и лёгким касанием разгладила лоб.
«Словно… Не буду искать никаких метафор. Все они врут.  А тут…»,  – просто сами по себе закрылись  глаза, само по себе успокоилось дыхание и – Наталья улыбнулась:  – расслабились члены.
– Ну, хорошо, – она улыбнулась и своей девочке: – Ирина: гражданская война, всеобщий голод, и для меня  она – как одна из тысяч… Да и три года только – ещё не человечек даже… Всего лишь ещё одна умершая  во младенчестве… Но, думаю, если бы Сонечка осталась с Мариной –  она бы и Ирину вытащила.
Аля кивнула.
– Дальше. Сергей сам виноват: не надо было убивать друзей. Это, кстати, урок всей эсэсэрии: меж преданностью государству и близким надо выбирать близких! И не верить никому – только близким! И защищать в первую очередь – близких! А  у Сергея  вообще не было ни одного шанса: всех таких, как он, на родине расстреляли, всех!
– Таких, как он?
– Ну тех, бывших белогвардейцев, которые «искупили вину» и вернулись. Да что этому государству было до беляков! Про Рихарда Зорге слышала?
– Разведчик.
– Когда его японцы взяли, их контразведка год, что ли, ждала, чтоб НКВД с ними связался, чтоб обменять. Но народный комиссариат  тут же арестовал его жену.
– И что с ней?..
– Ссылка в Красноярский край, нищета, голод – в несколько месяцев сгорела.
– Ты занималась этим? Искала? Читала?
– Нет,  рассказывали.
Наташа не стала добавлять: тут же, едва ли, не в этой же комнате.
– Марина?...
– Марина наверняка знала о намерениях Сергея. И она тоже сама выбрала – вернуться. К ней незадолго до того приезжал Эренбург – уговаривал, обещал сытную жизнь, издания, многотысячные тиражи… Уговорил.  Говорят, так же Бунина уговаривал вернуться Симонов, но с Симоновым была его… на тот момент жена – Серова, та самая, которая «Жди меня…», и она  –даже не шёпотом, а одними губами прокричала жене Бунина: «Нет!!»
– Анастасия?
– Сестра Марины тоже долго жила за границей,  возвращение было её сознательным выбором. И ещё… Она при внешней нескладности – монументальна, как из камня…  Как те, из девятнадцатого века – декабристки. Жалость – это не про неё.
– Мур?
Наталья замолчала.
– Мур? – требовательно повторила Аля.
– Давай, я сразу про Ариадну?
– Говори! – опять потребовала Аля. – Про Георгия Эфрона.
– Слабый мальчишка, испорченный слепой любовью матери. Чего его особо жалеть?
– И всё? – только забалованный мальчик?
«Ну,  ты сама попросила».
– Залюбленный.
– Говори.
– Помнишь:

           Это слепень в раскрытый плач
           Раны плещущей... Слепень злится...
           Это – красною раной вскачь
           Запаленная кобылица!

– Это стихи.
– Незадолго до её самоубийства он выкрикнул: «Кто-то из нас должен умереть!»
– Читала.
– Вот и подумай: что это? – капризный лепет забалованного подростка или…
– Говори…
– Или выкрик одного из сошедшихся в смертельном клинче любовников…
– Нет!
Молчание.
Молчание.
Молчание.
– Каким он вырос – вина её. Она была ужасной матерью. Но он таким – стал.  И такого мне не жалко.
Молчание. Молчание. Молчание.
– Ариадна?
 
– Ты знаешь, что её арестовали, прямо со свидания? Двадцать восемь лет, красавица… Глазищи – на лице не умещались! И восемь лет лагерей. Представляешь, какой она вернулась? Тот с кем у неё были свидания, потом писал ей все   годы её заключения,  как мог, заботился о ней – кажется, именно он вырвал её из смертного штрафного лагеря. Но когда она вернулась… В Рязань. Он к ней раз приехал – и уехал. И больше не приезжал. Нет, он продолжал писать письма – вплоть до своего ареста, до своего расстрела,  он продолжал помогать ей… Но больше не приезжал, – Наталья неспешно перешла к другой фотографии, с которой тоже улыбалась Аля. – Нет, у неё тоже не было ни единого шанса.
 

–  Это о чём?
– У Ахматовой взяли сына, у Пастернака – любимую…  Когда Сталин не мог  кого-то арестовать, он брал близких. И не только у поэтов. У Калинина – жену, у Молотова – его Жемчужину…  Если бы Маяковский не застрелился – Лиличка бы не избежала тоже.  И Алю  взяли по личному распоряжению Берии. Представляешь, кто она? – корреспондентка мелкой газетки, и он – второй-третий человек в Союзе Советских Социалистических Республик,  а – «личное указание».
– И Аля…
– В их семье она была… Там все – даже Мур! – словно из древнегреческих трагедий, а она – земная. И ещё: они – из позапрошлой нашей страны, из царственной России, а она – советская. Вот и не катарсис про неё – жалость. Недаром, ей, взрослой, Марина стихов  не писала.

        – «Вкрадчивее и тише:
          — Но книгу тебе? — Как всем?
          Нет, вовсе их не пишите,
          Книг…»  –

пробормотала Аля. – А ты мне стихи напишешь?
– Нет, – покачала головой писательница на резкую смену темы. – Я не хочу, чтобы у нас всё кончилось стихами. И ещё…
– Ещё?
– Я не хочу делиться тобой. С ни какими читателями!
– Пусть будет только листочек. У меня. Про который ты и сама скоро забудешь, не то что –  «читатели»!
– Я не про тех, кто ест котлеты… И вот  они… Я не  хочу их   лакомить – тобой.
«”…а она – наша”.  А сама-то ты – чья?»
– Идём! – резко повернулась к выходу Аля: – Домой.
– Чего? – не поняла подругу Наташа.
– Хватит прелюдий!
*
*
*
повествование про девочку Алю подходит к концу. Это небольшое дополнение. Оно будет перед "Наташа+Аля = любовь"