Глухая заводь наших снов

Одену плащ,
С зонтом под мышкой
Уйду на горку у Кремля.
У колокольни, как под вышкой,
Найду прощальные слова.
Далекий пращ,
Колымский список,
Еще не влит в твой строгий аз,
Еще не отлит в пережиток
Христа незыблемый наказ.
Еще поляк, литовцев рать
Не встала на предельну гать.
Ленива Горка, как посад,
Храм Вознесенья на сносях,
Рублен над плесовой водой,
Шатровый, светлый и резной.
Причестен создан монастырь,
Отец Герасим Храм взрастил.
Набеги, леность и пожар,
Не раз бросал весь город в жар,
Но возрождался, славен вновь,
Рождая новую любовь.
Оделся в камень, повзрослел,
Купцам дорогу рассмотрел.
И так зажил из века в век,
Но вот Петрова человек
На Балтике наставил вех…
В лесах, провинцией глухой,
Коптящей небушко тоской,
Застыл, забыт и не богат
Стоит над речкой тихий град.
Да вот и ближе времена,
В них революций всех волна.
И дипломат на “Якорь” встал,
Что б англичан проверить сталь.
Октябрь, губерния, комитет…
Берет трудяга партбилет,
Что б отсидеть не мало лет,
Иль раствориться в дальний свет.
Тропою мысль уходит в лета,
Туда в цветущий балаган,
Где море солнечного света,
А буквы прыгают в бурьян.
Но вот ударом “ Братья, Сестры…”
И бабьим воем обнажен
Весь город лезвием несчастья,
И вдовьим горем поражен.
Года, скупые похоронок,
Госпиталей, могил, крестов,
И повзрослевший вдруг ребенок,
Сменил ушедших в бой отцов.
Но май, весну и День Победы
Не пропустил наш уголок,
А впереди лишь голод, беды,
Картошки жалкий уголек.
Тот уголек в руках катали,
Ломали на двое - с дымком,
Слезу со слюнками глотали,
И забывали сердца слом.
Сиротство, как одно яйцо,
Вкрутую сваренное вами,
Внутри, желточное лицо,
И взгляд, наполненный белками.
Но осень, время перемен,
И к нам, как зуд, слетело чувство,
А взгляд, натянутый безмен,
Оценит девичье искусство.
Плывут по городу ланиты,
За ними черная коса,
И восхищенье юной свиты,
И первой ревности гроза.
Все было: школа, перемены,
Последний вечер, первый бал,
А вот и мы идем со смены,
Устало смотрим из зеркал.
Но вечер наш, его мы сняли
У улиц, парков и мостов,
В подъездах тлеющих стояли,
Срывали пробки средь кустов.
Но где – то, вдруг, хлестнув октавой,
Разлился в вечер саксофон,
И мы спешим на зов - оравой,
Как гончие на первый гон.
Но юность не бывает вечной,
И в ней сидит тупой предел,
И мы сошли с дороги грешной…,
Теперь семья, чинов задел.
И лишь порой мелькают встречи:
“Где, как, когда? Вот ерунда!”
Но вот уже мерцают свечи:
“Не может быть. Так молода?”
Как удивительно и грустно
Стоять с охапкой васильков,
А время смотрит равнодушно
В глухую заводь наших снов.