Андрей Берест. Мгновенья жизни

    Смысл жизни - в самой жизни.
В каждом её мгновении
( Конфуций )

           МГНОВЕНЬЯ ЖИЗНИ

Перебирая старые бумаги,
ещё студенческих давно минувших дней,
нашёл блокнот я, одного бедняги,
пропавшего в горах с командою своей.

В блокнотных записях мгновенья жизни были,
и эпизоды судеб замечательных людей
 тех, кто народу верою и правдою служили,
 порой   рискуя жизнью и свободою своей.

И был рассказ о девочке, с её любовью первою.
Рассказ очаровательный от первого лица.
Она величьем духа, свободе была верною.
И эту верность сохранила до самого конца.

Сначала в этой девочки был лишь один секрет-
к конфетам шоколадным неравнодушной была.
Затем, когда в её глазах заполыхал рассвет,
она парнишку молодого  безумно полюбила.

Росла, взрослея среди бурь, у мира на глазах,
и все уроки тяжкие усвоила навек.
Гонения в её душе не породили страх.
С ней рядом был всегда один достойный человек.

В ней идеалы юности не вызывали смех,
а окруженье было достойным без сомненья.
И чувство первое её не стаяло, как снег,
оставшись в глубине души, как одухотворенье.

Сюжет истории слегка наивный и простой.
В нём  нет любви великой, страсти и в помине.
Но он же стал кому-то путеводною звездой,
что помогает путнику, заблудшему в пустыне!

А кто же персонажи в нём? То - не большой секрет,
кого судьба свела в единый номер.
Там академик был один и молодой поэт.
А юной девушкой была сама Елена Боннер.

Уж никого из них на этом свете нет.
Печальная история… Не скрою.
Остался только на бумаге след,
о тех мгновениях, что избраны судьбою.

Поскольку в этот мир их вряд ли позовут.
На возвращение назад надежды очень слабы.
Так пусть мгновенья жизни их на время оживут,
в скупых строках поэзии хотя бы.

Конец сороковых… Ещё блестели слёзы,
на лицах женщин, потерявших сыновей.
Страна ковала щит от атомной угрозы-
гарант какой-то безопасности своей.

Когда была освоена реакция деления,
и атомные бомбы на вооруженье шли,
тогда о синтезе ядра высказывали мнения
и предложенья разные все физики Земли.

Иосиф Сталин и академик Иоффе.
Был между ними интересный разговор.
О физике ядра. Хоть и за чашкой кофе.
Детали разговора не известны до сих пор.

Вождь, трубку раскурив, ходил и молча слушал.
С особым интересом, где факты и прогноз.
Затем, когда тематика намного стала уже,
он задал академику один такой вопрос:

«Вот говорят – на всё  воля господня.
Но что ж американцы здесь проявляют прыть?
Вопрос такой: «Возможно ли сегодня
о синтезе ядра серьёзно говорить?»

«У нас есть Сахаров – серьёзный аспирант.
Он  синтез  ядерный обосновал теоретически,
и есть надежда, что его талант
поможет справиться  с  реакцией практически.»

«Вы говорите, что у него талант?
Тогда давайте обойдёмся без полемик.
Ваш Сахаров уже не аспирант.
Ваш Сахаров отныне – академик!»

Затем, чтобы он легче мог вершить свои теории,
и чуть пореспектабельней на этом свете жить,
ключи ему передали от той лаборатории,
где он успешно и удачно имел там честь служить.

А дальше дело сделали терпение и труд.
Тогда ещё сомнение в сознанье не закралось.
Но Родине был очень нужен ядерный салют.
И бомба водородная сверкнула и взорвалась…

Завершена работа века, ещё вчера – утопия,
но на душе росла тревога: а дальше будет что?
Его отнюдь не убеждала такая философия,
что результатом всех движений является – ничто.

Он на верху напомнил притчу: «Направь и укрепи!»
И то, что миллионы жертв не воскресить словами.
Ему сказали: «Дорогой! Ты только укрепи,
а что, куда и как направить, мы разберёмся сами!»

Ошеломлённый наглою, циничностью военщины,
химерой массовых убийств, где – часть его вины,
он думал: не простят ему ни старики, ни женщины
 за то, что Дьявола оружье дал в руки Сатаны.

Он шлёт свои петиции на самый...самый...верх.
И это благосклонно принимается в народе.
Но Сахаров в том не был первым. Был первым -- Гейзенберг,
о гуманизме говоря, морали и свободе.

А Сахарова господа в упор не замечали.
Они таких всегда держали в психушках лагерей.
Когда бедняга выступал, то господа зевали,
затем ногами топали, как стадо лошадей.

Его нельзя ни посадить, ни во психушку спрятать.
И господа чиновники не знали как им быть?
Ведь он по-прежнему начнёт на мозги  людям капать!
Решили так: его блаженным надо объявить!

Решили также, что столица вредна его здоровью.
И в город Горький выслали под кагэбэ надзор.
Там – тишина и свежий воздух, такой как в подмосковье,
и каждый день, с мужчиной в штатском приятный разговор.

 
Но и изгнании он не был глух и нем.
В те времена довольно непростые!
Без всяких колебаний она пошла за тем,
Кто указал дорогу к храму полуслепой России.

И на неё тогда свалились все дела.
Тот жалкий быт и ныне помним все мы…
Она, как львица, мужа берегла
от властных церберов карательной системы.

Уходят все… И он ушёл в невидимую сень.
Ушёл совсем и навсегда, как всё, что с нами было.
Ушёл спокойно, как уходит хороший летний день.
И белое безмолвие... Россию поглотило.

Елена мужа пережила, но не на много лет.
Остаток жизни провела, не потеряв лица.
Она честь мужа пронесла, как лучезарный свет.
И верной долгу оставалась до своего конца.

Царь Соломон, жуя  своё мочало
вселенской мудрости, промолвил наконец,
что, если у дороги есть начало,
то где-то в той дороги должен быть конец.

Какой конец дороги известно без мочала.
Но ничего на свете не бывает просто так.
И, если был конец, то было и начало.
Осталось только выяснить кто, где, когда и как?

Они в далёкой юности увиделись впервые
там, где берёзки белые водили хоровод.
Господь им даровал любовь в те годы молодые,
когда душа живёт в раю беспечно, без забот.

Он -  сын Багрицкого – известного поэта.
Она «врага народа» дочь. Так выпала звезда.
Но Бог ей подарил те качества за это,
что имя Лены зазвучало на многие года.

Она, как с  мачехою злой, жила в своей отчизне,
где состраданье не придёт, зови иль не зови.
Об этом раньше говорили, как о мгновеньях жизни.
Теперь уже поведать можно историю любви.

Где белая берёза склонились над водой,
и куст сирени возвышался одинокий,
там, лёжа на траве, парнишка молодой
читал свои стихи девчонке черноокой.

Сияло солнце, был весенний день.
На поле аист танцевал на длинных лапах.
Как упоительно тогда цвела сирень!
О, Боже праведный, какой же был там запах!

Они сюда пришли с друзьями на пикник.
С собою принесли палатку и гитару.
Поляну вмиг наполнили весёлый гам и крик,
и волейбола пляжного прицельные удары.

Студенческие годы – весёлая пора,
где мысли о любви, друзьях, спортивной славе.
Где песни откровенные с гитарой до утра
звучали, эхом отражаясь среди ночной дубравы.

А утром снова засеяли небеса,
и пение дроздов заполонило лес.
Вокруг ожила первозданная краса,
и божья благодать спустилася с небес.

Она смотрела долго...долго... в голубую даль.
О чем – то  размышлять ей просто было лень.
Но в глубине души таилася печаль,
что кончится весна и отцветёт сирень.

Из озера прохладного он вышел на песок.
По телу скатывалась струйками вода.
Он был прекрасен, строен и высок,
и не страдал сомнением, что это навсегда.

Но времени стрела – всех судеб дирижёр,
уже готовила им горести разлуки.
Причиной не был ни простой раздор,
ни стон израненной души, ни боль и сердца муки.

А местом расставания стал небольшой вокзал,
куда их завела коварная звезда.
То было «место лобное», как он потом сказал,
людей откуда навсегда увозят  поезда.

Они ходили по перрону, придя сюда заранее.
Из репродуктора звучал «Сиреневый туман»,
где и кондуктор понимал чужое расставание,
и с девочкой своей  прощался влюблённый мальчуган.

Фотограф появился рядом со вспышкой и треногой,
и предложил им сделать фото на память о себе.
Блеснула вспышка, как надежда, но на душе тревога.
Как будто что – то роковое свершилось в их судьбе.

В вокзальном маленьком киоске она купила пояс.
И подарила этот пояс, без лишних слов, ему.
Звучала песня про туман и отправлялся поезд.
Она сквозь слёзы говорила парнишке своему:

«Когда ты будешь по утрам застёгивать свой пояс,
меня ты вспомнишь и о том, как пел нам соловей,
как и для нас цвела весна, дроздов волшебный голос,
как аист танцевал на поле, с подругою своей.»

И, чтобы не быть слишком грозным,
иль как на поминках любви,
полушутя, полусерьезно
Он напророчил : « Сель ави!
 
Ты выйдешь замуж, я женюсь.
Увы – мы разведём руками!
Вспорхнёт портрет в квадратной раме,
чтоб помнить юность наизусть.»

Он молча глянул на вокзал, похожий на сарай.
Свисток последний прозвучал судьбы неодолимой,
и горькие слова:"Прощай! Прощай, любимый мой. Прощай!
Прощай, любимый мой! Прощай!  Прощай любимый!"

А через много зим и лет,
воспоминая то мгновенье,
напишет он такой куплет–
души святое откровенье:

«Остался только поясок,
что ты когда –то подарила.
Вокзал…Перрон…Вагон…Свисток…
Прощай! Прощай! Прощай, мой милый!»