***

 
Вера Краснопёрова

Чингисхан.

Имен немало просочилось сквозь столетья,
И то, что их потомки произносят,
Значит лишь одно – бессмертье.
Хотя великие у высших сил  бессмертия иного просят.

Им кажется, что жизнь – сплошной успех
И, как других, их не преследуют напасти,
Судьба им уготована отличная от всех.
И не они себя, а боги возносили их к вершинам власти.

Не мудрено, что кто-то из великих сих,
Поверив в высшее свое предназначенье,
Искал у мудрецов бессмертья эликсир,
Восточным средствам, отдавая предпочтенье.

А был ли баловнем судьбы
Поток истории, смешавший Чингисхан?
От бога ль гений он,
Как ленту времени  прошедший 
На другом отрезке,
Великий македонец Александр,
Чьи помыслы, слова, дела
Уже в отрочестве так были дерзки?

Нет, он – гений от себя. Фигура Чингисхана
                внушительней того мальчишки.
Колодник Темучин себе судьбою отдан был.
Он не довольствовался ролью мелкого воришки
Без аристотелей степных себя он создавал, творил.

Враг был сильнее и хитрее
И побежденного его отца не пощадил.
Ну, а семью, убитого врагами бахадура Есугея,
Предали друзья, с которыми добычу он делил.

Из жесткого судьбы удара
Уроков много вынес Темучин.
Он сделал главный вывод из того кошмара:
Будь смел, хитер, жесток и среди множества людей – один.

Он вырос, возмужал, был смел, как царь зверей,
В сражениях к врагу не знал пощады.
Роль верного вассала – лучшая из всех его ролей.
Высокий титул воинский и власть за то награда.

Связал собой в единый узел тысячи людей.
Монголов племена под властью Темучина возродились,
И воинов десятки, сотни, тьмы среди сухих степей
Железной дисциплине кровью научились.

Вассальную зависимость, как маску сбросил он.
Разбив своих врагов, погоню вслед
                непокоренным  посылал.
То был уже не воин, не нойон,
Его манил и Повелителя высокий пьедестал.

Но долог был тот путь:  ему уж скоро -  пятьдесят.
Мечты сбылись, и час его пробил
Он, сын погибшего нойона из рода древнего Кият,
Провозглашен правителем монголов был.

То не последняя была ступень на лестнице к вершине,
Он будет и владыкой Поднебесной,
Правителем земель, обширностью не виданных доныне,
И властью будет обладать поистине гротескной.

Он знал: власть эту сохранить возможно лишь в движении,
Покой – смертельная болезнь империй.
При всем величье Чингисхан лишь у монгольской
                знати в услуженье,
А потому – войска на запад, на покорение кыпчакских прерий.

Манили города на Шелковом пути
И блеск сокровищ, что веками накоплялись,
Манила неизвестность и желание до берега дойти
Другого моря,  куда окрасив небо, солнце
                на закате опускалось.

Отрарский караван помог остаться правым
В борьбе с державой Мухаммеда,
Который знал: в сраженье с Чингисханом его
                не ожидает слава –
Он не забыл в степях кыпчакских 
                столкновенье своего отряда.

Прошло еще пять лет.  Покорена держава Хорезмшаха,
И в Сырдарьинских городах его вассалы,
Джебэ-нойоном в Закавказье взята была  Шемаха,
А с пораженьем на Калке,  нового врага и Русь узнала.

Князья ее разрознены и  брату брат желает пораженья.
Они к тому, что там за дикой степью, равнодушны.
Монгольские ж войска полны движенья
И мановению его руки послушны.

Но он устал: седьмой десяток на исходе.
Наследство на улусы разделил,
И, не оставив мысль о Западном походе,
Его осуществить Батыю поручил.

В походе пятилетнем том он понял, что он стар
И думал: недалек тот час, когда его, владыку мира,
Поглотит, пусть  роскошная, но все же,  темная могила,
Как тысячи презренных, жалких тех людишек,
Которых покорял,  и слезы чьи, страданья, боль он
                никогда не слышал.

Как всякий, кто достиг таких высот, в богоизбранности
                своей  не сомневался Чингисхан.
И Небо наградить его  должно было бессмертьем.
И думал он, пройдя через десятки стран,
Что вечной жизни эликсир хранят в Китае мудрецы
                уж не одно столетье.

В шатер его был на беседу приглашен
Чан-Чунь – мудрец даосской школы древней.
Он был прямым вопросом Чингисхана поражен:
“Каким лекарством ты владеешь для бессмертья?
Я знаю, умирают все, но я – над всеми, и жить
                я должен вечно.
Есть люди, жизнь которых не должна быть быстротечной”.

Ответ был так же прям, лишен притворства:
“Ты можешь столько же еще прожить, перешагнуть
                за сотню лет,
Продляя старость - есть на то лекарства,
Но для бессмертия лекарства нет”.


Был потрясен старик печальной истиной, что в смерти
                для него не будет исключенья.
Разочарован он: зачем судьба манила, зачем дала успех,
Заставила поверить в высокое его предназначенье,
Бессмертием,  при том, не отделив его от всех.

Тогда зачем ему несокрушимость духа, сила, власть,
                несметные богатства?
Коль  все напрасно, все в этом мире преходяще,
И нет для вечности лекарства
Ни в будущем, ни в прошлом, а главное, увы,
                и в настоящем.

Он сразу же словам философа поверил,
Смирился с неизбежностью  конца.
Надежду  потеряв, поник,
Печаль и скорбь уж  больше не сошли с его лица.

Хотелось бы, чтобы подумал он  у смертного одра,
Что лестница, приведшая его туда, где не бессмертие,
                а всего лишь слава,
Из тел невинных жертв им сложена. 
Жизнь без того так коротка – он отнимать ее
                имел ли право?

Но вряд ли сожаления  его души коснулись.
Жалел он лишь себя, надежду на бессмертье потеряв,
И потому в нем совесть так и не проснулась,
Что он ее убил, как убивал всех тех, кто на пути его стоял.

Хоть прах погибших  и стучит в сердца потомков,
Поймем, что он свое лишь время выражал.
И если бы не он, другой возглавил бы смешение потока.
И тоже совесть среди ценностей своих не сохранял.

Вернувшись на Орхон, уладил все дела с наследством.
Потомкам дал законы, землю, знатность на века…
А что же продленье старости?  Он пренебрег китайским средством,
И умер тихо, свидетелями смерти были  звезды, степь
                и тихая монгольская река.

Но разве умер он? Исчез бесследно?
Ведь будоражит ум восьмую сотню лет.
А все же сделал он себя бессмертным,
Оставшись в памяти людей - бессмертия другого нет!


И будет жить так долго,  как долго будут
                люди спорить
О целях, что оправдывают средства,
И можно ли  гармонию построить
С жестокостью и смертью по соседству.

Заложников история так много захватила,
И в том ли их вина,
Что им дана была нечеловеческая сила
Творить историю,  смешав ее поток до дна.



Вера Краснопёрова

Тимур и Тохтамыш.

Тимур и Тохтамыш, мудрый Урус-хан,
Нойон Мамай и князь московский Дмитрий –
Пересеклись гиганты, собиратели огромных стран,
И все смешалось на исторической палитре.

Когда ушел из жизни старший сын, Джучи,
Его владенья отдал внукам Чингисхан.
Батый, Орда-Эджен,  Шейбан улусы получили.
Батыю  же дойти до Западного моря завещал.

И по пути на Запад  должен отомстить
                Батый булгарам волжским
За их победу над Джэбэ и Субэдэем,
Ведь побеждать монгольских воинов никто не должен,
А кто посмел, тот пусть об этом пожалеет.

Войска Батыевы рвались в завещанный поход.
И он разрушил мир, в  котором  жили волжские булгары,
А русских княжеств,  столь недружный хоровод
Разбил поодиночке, оставив на Руси пожары.

До моря было далеко, когда иссякли силы,
Победа на Руси им нелегко далась.
С Дуная посмотрев туда, где солнце закатилось,
Вернулись на Итиль, что Волгой у славян звалась.

Теперь от Иртыша и до Дуная улус Джучи простерся,
И хан Великий на Орхоне уж не решал его дела.
На две орды под тяжестью просторов раскололся:
Запад – Золотая, а на Востоке – Белая Орда.

Приняв ислам, мечетями украсив города,
Ханы левого крыла  Сыгнак столицей объявили.
При Урус-хане могущественна Белая Орда,
А в Золотой Орде нойоны смуту учинили.

И в ходе смуты той стал править временщик Мамай,
Лишив престола чингизидов,
Хотя в законе  сказано: “Не посягай!”
Иначе испытаешь гнев монгольской Немезиды.

Сзывает войско Урус-хан, чтобы идти на Волгу,
Им завещанье предка не забыто.
Правитель Мангистау  не исполнил долга
И был казнен – в кровавых казнях сила власти скрыта.

Царевич Тохтамыш, сын казненного Ходжи-оглана,
Чтобы судьбу отца не повторить
Бежал к Тимуру, тогда далеких не имея планов,
Но, принятый по-царски, помощи посмел просить.

Тимур не прост, ему царевич нужен,
Чтоб на престол в Сыгнаке посадить.
И даже если тот не слишком простодушен,
Такому покровителю он не посмеет изменить.

Но не противник  Тохтамыш для Урус-хана,
И много раз терпел он пораженье,
И всякий раз Тимур упорно помогал бездарному оглану,
Давая новые войска, он не терял терпенья.

Однажды, дав коня,  Тимур сказал: «Возьми его в поход,
Тебе в бою он сможет пригодиться,
Каким бы ни был того сражения исход.
Коль победишь, то сможешь ты погоней насладиться.

А если пораженье ждет тебя, как прежде,
На нем уйдешь ты от любой погони.
И враг, преследуя тебя, в слепой надежде,
Увидит, что в сравненье  с ним  медлительны
                и плохи его кони».

И в этот раз ему поход победы не принес.
Спасаясь, едва не загнал он коня своего.
Но был упрям Тимур и несгибаем как утес,
И на Востоке снова  делал ставку на него.

И все же, после смерти Урус-хана,
Преемник – пьяница,  мангытского
                царевича ничтожней,
Был побежден честолюбивым тем огланом,
Теперь от недругов Тимур был огражден надежно.

Как чингизида,  Белая Орда  его признала ханом,
Но Тохтамыш уже болел стремленьем к вечному движенью.
Теперь он не способен был довольствоваться малым,
К тому же он узнал, что потерпел Мамай  в походе
                русском пораженье.

И вновь поход. Цель - Золотой Орды столица,
Вернее,  целью стал ее нецарственный правитель:
На дедовском престоле нечингизид не должен находиться,
Ну, а Тимур, по-прежнему, его союзник и учитель.

И вот Мамай убит,  и тем  наказан.
Зарвавшийся нойон занял свое собачье место.
Но как бы князь московский не забыл, что дань
                платить обязан:
Победа на Дону  - серьезная основа для протеста.

Так пусть войска узнают мощь и волю истинного хана,
А осмелевшие вассалы убедятся, что Орда крепка:
Он на Москву пойдет стремительно,  подобно урагану,
И вновь его поддержит  Тимура верная рука.

Предательство и трусость не изжиты на Руси:
Славяне показали Тохтамышу броды на Оке.
Пощады у врагов и помощи князей, Москва,
                напрасно не проси,
Сбежал наместник, и князь твой Дмитрий,  вдалеке.

И хоть палили пушки  в первый раз с кремлевских стен,
И люд московский храбро  свой город защищал от разоренья,
Их ждали страшные пожары, смерть иль плен
И ига ненавистного продленье…

Теперь он землями всех сыновей Джучи владел,
Ему повиновалась половина  кочевого мира,
Но червь сомнения  в его душе сидел,
Что он – игрушка лишь в руках всесильного эмира.

Превосходство покровителя давно его давило,
В любой победе виделась Тимурова рука,
Воли и ума нечеловеческая сила,
А он – лишь пес, достойный жирного куска.

Эмир не верил в верность никогда,
Но он не ждал от Тохтамыша вероломства,
Его мальчишкой он считал всегда
И своего не прятал превосходства
Но Тохтамыш давно уж всемогущий хан,
И полон он честолюбивых планов,
А цель вдали пьянила, как дурман,
И к ней стремясь, он не боялся никаких капканов.

Та цель – победоносная война с эмиром.
Ввязаться в драку и победу одержать.
А выгоды потом, когда Тимур запросит мира.
Верит он – ему по силам  великих самых побеждать.

Но Самарканд и Бухару он осадил,
Когда Тимура не было в столице.
Он знать свою прекрасно изучил,
И знал, что ей река чужих сокровищ снится.

Ну что ж, войною можно доказать,
Что не слабее он  Железного Хромца,
А заодно,  потешить  грабежами знать,
Ее поддержкой,  заручившись до конца.

Ярости Тимура не было границ. Как! Этот
                приживал, мальчишка,
 Вчера глаза пред ним, державший ниц,
 Благодаря ему, набравшийся умишка,
 Посмел бряцать оружьем у его столиц!

О люди, как вы жалки и ничтожны?
Опоры в самом близком не найти,
Надежны только острый меч и ножны,
И всякий человек один на жизненном пути.

Но это одиночество – его же рук творенье:
Честь и верность на жестокости не вьют гнезда.
Хоть сам пороков полон, он от пороков окруженья
В бешенство и ярость приходил всегда.

А выход этой ярости один –
Коня и ногу в стремя!
Пусть мир увидит - он, как прежде, господин,
А Тохтамыша и Орды последнее сгорает время.

Лишь повернул Тимур коней к столице,
Снял Тохтамыш осаду с городов.
Но вслед за ним  уже погоня мчится
По угольям и пеплу остывающих костров.
Хорезм – ближайший на пути улус,
Куда вошел Тимур, яростью пылая, как огнем,
Резня, пожары, казни – во всем эмира вкус,
А в завершении - развалины засеял ячменем.

И кровь Хорезма погасила эту ярость.
Хоть Тохтамыш пять лет пытался разорить его владенья,
Он сдержан был и мудр –  не за горами старость,
И даже посылал послов для мирного решенья.

Но Тохтамыша не смущали неудачи,
И он настойчиво хотел своей добиться цели,
Военным способом,  решая все задачи.
И вновь его костры у осажденных стен горели.

Тимура лопнуло терпенье, наконец,
Пора мальчишку проучить!
Ты хочешь схватки?! Так получи ее, стервец!
Коль дремлющего льва осмелился будить.

Войска в походе сам возглавил.
В сражении Тохтамыш разгромлен был жестоко,
Но, армию жалея, Орду Тимур оставил,
Надеясь, что довольно данного урока.

Но был упрям, назойлив Тохтамыш,
И одного урока оказалось мало.
Когда пред целью жизни ты стоишь,
От неудач теряться не пристало.

Он снова нападает на владения Тимура,
И тот готовится к ответу, но в последний раз.
Теперь уж наглеца не уцелеет шкура,
Да и самой Орды пришел последний час.

Вся мощь военная, что он имел,
Через проход Дербентский пролилась.
В сражении на Тереке  хан чудом уцелел,
Но Потрясателем Вселенной уже владела
                разрушенья страсть.

И он, как черный смерч, по Золотой Орде прошел,
Разрушил города, посевы сжег, сады,
Одних убил, других в жестокий плен увел,
И на просторах тех  уж прежней не было Орды.

Прошел лишь год, еще дымились пепелища,
И собирал кочевник по степи свой скот,
Армия Тимура, побросав свои кострища,
Со сказочной добычей через Дербент уйдет.

И ханский трон в Сарае был ему не нужен –
Джучидов мощь он уничтожил навсегда.
Безмерно слаб стал северный сосед, а потому – надежен
И угрожать ему не будет никогда.

Хан Тохтамыш, что на Железного Тимура опираясь,
Достиг недосягаемых высот, теперь скрывается в тайге,
На каждый шорох озираясь,
И знает: силы нет такой, которая его спасет.

Он потому теперь ничто, он – тлен,
Что чувству меры  душа его была закрыта.
Взят честолюбием  он в безнадежный плен,
Замкнулся круг –  и снова перед ним разбитое корыто.

Как приведение, скитался по лесам,
Все десять лет, дыхание Тимура,  чуя за спиной.
Настигла ль мщения стрела, иль умер сам,
История укрыла туманной пеленой.

И потому его гнала чужая месть,
Что не хотел отдать он  первенства другому,
Смешал с гордыней он достоинство и честь –
Шаг сделал роковой, что от великого к смешному.

Он не один, кто рисковал, судьбу пытая,
Кто жребий бросил – в истории есть множество имен,
Чей пьедестал мгновенно, словно воск, растаял,
Но в скрижалях сохранились имена, что выжжены огнем.