Сказание о селе Кондуй

1
Проснувшись, чувствую мгновенно,
Что  исчезает тишина.
Как от приятнейшего плена,
освобождаюсь я от сна.
И слышу, сквозь дверные шторы;
и звон доильного ведра,
и пенистый, молочный шорох,
парного,  теплого  утра.
Такие емкие минуты,-
Граница ночи так светла.
Остановилось время будто,
В истоме летнего тепла.
И солнца ширится полоска,
у горизонта на спине.
Лучи его рисуют броско,
теней узоры на стене.
Из   под  руки на небо гляну,
глаза не режет солнца свет.
Еще не знаю, кем я стану?
Еще никто, - в двенадцать лет.
Еще родители мне -  судьи,
свидетели моих проказ.
И все в моей душевной смуте,-
как на витрине, - напоказ.
А с  улицы -  басок сердитый,
коров мычанье, скрип седла.
Все ближе цокают копыта.
Корову мама погнала.
Я ухитряюсь убежать,
с утра, без завтрака, на речку.
Ворчит,  домой  вернувшись , мать.
И цедит молоко у печки.
Бежим, рвем нити паутин,
в траве немаленького роста..
И неразлучный друг "Мартын",
всегда со мною. Как короста
прилипла кличка.  Неспроста,
прозвали так его ребята.
Есть связь семейного родства. -
У его мамы имя, - Марта.
И он не злился на ребят,
не реагировал нисколько.
Наверное, был сам не рад,
что имя не "Мартын", а Толька.
Бежали мы рука в руке
К  речной, манящей нас прохладе.
Ориентиром вдалеке,
Белел церковный купол сзади.
Все было наше, все для нас;-
Река с названием  "Кондуйка",
утеса каменный каркас,
ручья неназванного, струйка,
что из  Сэкэтуя  бежал, 
через заросшую осоку.
А летом жарким засыхал,
в кустах у  Бома,  это сопка.
А ягода была для нас,
И чернослив и "тараножка".
Не стал бы есть ее сейчас,
Или поел бы, но немножко.
Мы знали с ягодою рвы,
и перелески и падушки, 
И где  мангыр,  среди травы.
Листву деревьев на хлопушки
срывали,  девочек  дразня.
В походы все ходили вместе:
И братья Селины, и я.
Был нам утес  любимым местом.
Был с нами Токарев Васек.
И Витя К, и брат мой Вова.
Девчонки сразу наутек,
Боялись матерного слова.
И все – же, где – то позади.
Шли тоже вслед, пока не крикнешь.
“Не  отставайте” – по пути,
Их   словом  больше  не обидишь.
Купались в платьях, мы в трусах.
Игра; то в “чур”, то в догонялки.
А после, в ивовых кустах,
Срезали на свистульки, палки.
А на охоту, парни рядом.
За речку, и в заросший  ров.
Морозу рады и не рады,
Зимою здесь мороз, здоров.
И друг мой детский, тезка Шурка,
Он тоже Токарев -  вдвоем.
Шли Леша в кожаной тужурке,
И Шурка, младший брат, при нем.
И спор их доходил до драки.
Их приходилось разнимать.
Отец ругал их,-“ забияки,
Не поделили что опять.
Стояли б друг за друга стенкой,
Вся ваша спаянность, в родстве.
А слезы, это выход женский,
Мужские слезы, в рукаве.”
Лыжню, постарше человек.
 Пробьет, мелькают лыжи, палки.
Блестит на солнце белый снег,
Приклад ружья стучит по пятке.
А рвы исчерчены следами.
Да жаль, охотники малы.
И облака плывут над нами,
Чернеют за спиной стволы.
А вечером идем домой мы
Быстрей, проторена лыжня.
Спортивной не теряли формы.
И жили дружно, как родня.

И школьная  пора забылась,
Завесой прожитых годов.
Одна фамилия застыла,
Директор наш Г Ф  Чупров.
И строгости на всех хватало.
Учились дети, кто как мог,
Но двоечников было мало,
У каждого был свой порог.
Проста у школьника натура.
Он любит то, что полюбил.
Мне нравилась литература,
И в физкультуре первый был.
Но… стал я по забегу третьим,
И наш велосипедный трек,
Не вывел снова меня первым,
Хоть повторяли мы забег.
Тюкавкина   Екатерина,
В забеге первая была.
Велосипедная картина,
Такой  же   результат дала.
Вторая  Черникова Таня,
И снова третий вышел я.
Девчонки впереди, печально,
А позади мои друзья.
Учителя, они остались,
Как память детского добра.
И  знаний цикл они мне дали,
И пионерский жар костра.
И песен хор, в “Большой лесине”.
Летели искры до небес.
Мы верили в судьбу России,
У  всех был к жизни интерес.

Сегодня всех не перечислишь,
Как много в детстве было нас.
Проступки наши не осмыслишь,
Все отнесешь к числу проказ.
Забудем прошлые капризы.
Девчат никто не обижал.
И закуток наш звался “низом”,
Был  “низовской”  потенциал.
На нас  накинулись  армяне,
На сленг,  обидевшись блатной.
Увидел дядя Ваня пьяный,
Пугнул собакой их цепной.
Соседи с ружьями бежали,
Армян, как ветром унесло.
Был суд. Нас сразу оправдали,
Армянам денежным назло.
Так миром завершилось дело.
И Головатый дело вел.
За нас он заступился смело.
Отрочество легло на стол,
Тюремным сроком,  на  немало.
Но, сбавили армяне  пыл,
Что их собаки покусали.
И бригадир,  нас всех простил.

Я в Борзе, курсы на два года.
Курсанту лишь пятнадцать лет.
Все; - школа позади, свобода!
В училище, свободы нет.
Нас много, из деревни древней,
Не признаем чужой устав.
“Явилась пьяная деревня”,
Встречал учительский состав.
В деревне восемнадцать трупов.
За год,   Охотничий загон.
Был суд, прошедший в местном клубе,
Узнал наш прокурор район.
По пьянке ,  дома,  на работе.
Убийств, убийственный квадрат.
Деревня – то, простая вроде.
Тут каждый друг, товарищ, брат.

 Работал,  помню на окоте,
У Токарева дяди Коли.
Аналога такой работе,
Я не встречал по жизни боле.
Помощником на той отаре,
Работал  Зайков  Дормидонт.
Он средних лет,  еще  не старый,
Смягчал моей работы фронт.
Режим работы был суров.
Дежурство через два часа.
Свободен , значить будь готов,
 В три ночи открывать глаза.
На двух санях за речку, к стогу.
Наложить сено, привезти.
К восходу одолеть дорогу.
Разложить сено по пути,
На тырле, основной отаре.
Вторую,  разнести по клеткам.
Где овцы и ягнята в паре,
Отдельно, словно ,  малолетки.
Три  юноши  и три девчонки.
С утра работы за глаза.
Зовут ягнята криком тонким,
От пота едкого , слеза.
На сотню сдали сто пятнадцать
Ягнят.  Тяжелый  вышел труд.
Я описал работу вкратце,
Лишь наш не описал уют.
Чабанский домик, стол и нары.
На входе справа была печь.
Девчонки покрывалом старым,
Отгородились, чтобы лечь.
Они стеснялись раздеваться.
Хотя и с детства знали нас.
Нельзя в работе не стараться.
Тогда мы показали класс.
И заработали немало,
По двести рубликов с лишком.
Повестка труд мой оборвала.
Покинул на два года дом.

Как старожил стоит на сопке,
Наш символ детства, наш утес.
И в интернетовские фотки,
Он каменным каркасом врос.
 Строители  домов, армяне,
хотели этот кряж взорвать.
Был нужен на фундамент камень,
его легко с  утеса взять.
Но председатель сельсовета -
Кошарный  -  запретил сей трюк.   
Большой поклон ему за это,
что сохранил  природы круг.
И миновал утес наш ломки.
Там вариант нашли другой.
А этот радует потомков
Массивной каменной  дугой.

Внедряла атеизм страна,
И церкви это повредило,
Селу не очень-то нужна,
Как склад для запчастей служила..
У церкви, с правой стороны.
Участок был, ее  погоста.
Там так давно погребены,
Служителей церковных, кости.
Она застыла одиноко.
Как память прожитых страстей.
Прошла религия без срока,
Как  опиум простых  людей.
И председатель  –  самодур,
(Перед начальством сделав стойку).
Взглянув на Ленинский прищур,
На этом месте начал стройку.
Кто был там?  Викулов Иван,
Или Ермолин дядя Коля.
И кто придумал этот план,
Что старожилам лег на долю.

2   
У церкви, в колее дорожной,
поставил трактор тракторист.
 Звенел  от ветерка тревожно,
под куполом, железа лист.
А навесная установка
ковшом сдирала , дерна пласт,
И тракторист,  высокий,  ловкий,
показывал в работе класс.
За рычагами парень юный.
Но хватка есть, рука крепка.
Наряд за пазуху засунул,
а по наряду, "три куска".
Три сотни рубликов, не ниже,
Вот будет для жены, сюрприз.
Пусть покупает телевизор,
или фарфоровый сервиз.
И  застучало вдруг в висках, 
до потрясения, до стона,
он увидал истлевший прах -
скелет на черноземном фоне.
Сопротивлялся разум: " Стой!".
Сдавило обморочно веки.
И  ужас жалости   и стон,
и мысль трусливая: " А деньги?!»
Деньжата паренек любил,
когда сорит начальство  сдуру.
И в нем сомненья победил
Не гражданин Советский,   шкурник.
Рвал ковш, навешанный на трактор,
с землею, кости, черепа.
Взвывали во дворах собаки.
Собралась ребятни толпа.
И черепа катились к краю,
 Мяча разыгрывая роль.
А дети бегали играя,
одним из черепов, в футбол.
Крестились дряхлые старухи,
у каждой был свой бог в душе.
Ползли змеей гремучей слухи,
"Антихристы, чумы хужей".
И это было не начало,
не первых строек простота.
Страна стремительно шагала, -
в семидесятые года.
Не оплела погоста место,
крапива жгучая, полынь.
У белой церкви по соседству,
Построен сельский  магазин.
Но заживит ли парень рану
в душе - за «выполненный труд»? 
Он -  чей-то сын, и внук, и правнук
Разрушил пращуров уют.
Века, века, - гордимся прошлым,
нам дороги и щит и меч.
А вот живем легко и просто,
не можем прошлое сберечь.
Все по приказу уничтожим.
На пульте не дрожит рука.
А за селом, на бездорожье
уснули древние века.
Размытые водой траншеи.
Колонн  основа - жернова.
И норы сусликов,  и щели.
Плаката строгие слова.

…………………………………..
"Охраняется государством,
Памятник  старины".
А значит, ушедшее царство,
тревожить мы не должны.
Пугает печатное слово.
Порыться бы каждый рад.
Вдруг это средневековье,
скрывает богатый клад.
Идет по жизни со мною,
зацепка младенческих лет.
И знаю, любой ценою,
раскрою я этот секрет.
А люди…. Бывают люди
 Истории  края,  враги.
Кто их за это осудит?
Да это для них – пустяки.

3
Когда, какой страны изгнанник
обосновался первым здесь?
В каком покоится кургане,
и доблесть прошлого и честь?
В музеях идолы святые,
и, образованный народ.
Не молится в глаза пустые,
он их, как память, бережет.
Диванную,  отринув лень,
в благоустроенной квартире,
в Железногорске, каждый день,
читаю книги о  Сибири.
Статьи ученых, память детства,
В библиотечной тишине.
Как неделимое  наследство,
Становится понятным  мне.
Познать;- начало и конец,
где правда вымысла не ищет.
Статья про "Кондуйский дворец,
о погоревшем городище".
О, век тринадцатый, ужель
в плену монгольских феодалов,
была земля. Земля мужей,
бурятов - прадедов металла.
Не парадокса это яд.
Железо и кочевник вечный,
среди кочевников бурят,
был развит промысел кузнечный.
Еще и нации такой,
на свете не существовало.
Дворец,  граничащий с рекой,
Барун - Кондуй, всему начало.
В степи у Кондуйской  реки,
Сияет городок в долине.
Там черепицы - светлячки,
Пройдя огонь в замесе глины,
Горят  под солнечным огнем.
Дворец  один – востока сказка.
Он очаровывает днем,
А ночь дает свою окраску.
Заполненный водою ров.
Хранила сон людей охрана.
Печами прогревали кров,
Жизнь закипала очень рано.
Хозяин этого дворца,
Хан Удэгей женился рано.
Влюбилась дева в молодца,
И вышла замуж без обмана.
Тут ни угоды нет, ни лести,
Живет счастливый городок.
Любовь и счастье снова вместе,
Но нависал над ними рок.
Отец обиделся на сына,
Повел в набег степную рать.
Людей там, как песка в пустыне,
Чтоб сыну, “ счастья пожелать”.
Они сошлись, звеня булатом,
Терял защиту, Удэгей.
Он скрылся с небольшим отрядом,
В ближайших сопках, из степей.
С женой , и дюжина из сотни,
В начало узких,горных рек.
Погоня прижимает плотно,
Упал последний человек.
А впереди утес огромный,
Сразили стрелы его слуг.
А он, отца подарок скромный,
 Он видел лишь, жены испуг.
“Я сдамся, заберут все наше,
Тебя вернут домой назад,
А я женюсь, на ком прикажет,
Отец, таков его расклад.
Прощай любовь”. Конь оступился,
Летят тела с камнями вниз.
Так Удэгей с женой разбился,
Отца , не выполнив каприз.
Осталась свора на ночлеге,
В дворце, что строил Удэгей.
Они в стремительном набеге,
Берут себе казну, коней.
Все  делят  поровну,  не зная,
Что месть народная их ждет.
И как метет, волна шальная,
На битву весь народ идет.
Такая месть за Удэгея,
Осталась в памяти веков.
Шли воины казнить злодеев,
За смерть потерянных сынов.
Что было? Время сохранит,
предания веков и сказки......
Все ближе битва, враг разбит,
охране не сдержать атаки.
Течет река, Барун- Кондуй,
над ней  дворца  шатровый  выкол.
-Тоскуй о жизни, враг, тоскуй,
Криви от ненависти лико.
Молись за тысячи обид,
до полного изнеможения.-
Но бронзовый божок молчит,
нет от возмездия спасения.-
И ничего страшнее нет,
Огонь чудовищами  рыкнул.
И ночью пламенный рассвет,
Над горизонтом ярко вспыхнул.
Охвачен пламенем дворец,
Огонь взвивается до неба.
Настал могуществу конец,
под ветром остывает пепел.
Рассвет, закат сменяет хмурый,
Года отсчитывают век.
Приносит новую культуру,
в край  неуютный человек.
Российские несет законы,
с гербом двуглавого орла.
И стала собственность короны,
Земля, что пашнею легла.
Аборигены, наше слово,
не выговаривали, "брат".
И повторяли его снова,
Растягивая слог, “бурат”.
Так появилось  это  племя,-
поддержка наших казаков?
Менялись люди, войны, время,
и обновлялся край. Суров
для земледелия был климат.
Где Соктуй, был там Алкучан.
Лихо небес неумолимо;-
То недород, падеж баран,
Пришло бедою  разорение.
Пошли другой искать приют,
Два брата Эповых, в гонении,
До  сопок  Кондуйских  дойдут.
Дома срубили к речке близко.
И церковь,- недругам назло..
И появился в первых списках,
Наш  Кондуй,  статусом - село.

4
Над горизонтом,  среди  туч,
светило солнце тусклой свечкой.
Закончился  дождливый душ.
Повисла радуга над речкой,
как коромысло на спине,
утеса.  Смотрится красиво.
И скачет на лихом коне,
боец, в неистовом порыве.
Под солнцем и под светом звезд,
не остановит всадник бега.
Статуей безымянной гость,
останется в двадцатом веке.
Наш памятник, возле ДэКа,
войны гражданской и победы.
Напомнит с саблею рука,
как умирали  наши  деды.
Да, были наши казаки,
царю опора, власти сила.
И вдруг движением руки,
волна людей, царя сместила.
Свобода выбора, дерзай,
как жребий, только не монетой.
И Кондуй , и Курунзулай,
одни из первых, за Советы.
За молодой, Советский строй.
За землю, за свою свободу.
Нет, не поможет и герой,
отчаявшемуся народу.
Народу, что всегда стоял,
на страже царского закона.
И  так геройски воевал,
с врагами  царственного  трона.
Теперь другой войны секрет,
Руби, коли и зыркай  в оба.
Звездою вспыхнул яркий свет,
А  белый  почернел от злобы.
Хрипя  от ужаса,  неслись,
лихие кони в гущу схватки.
И сабли звонкие плели,
над головой бойцов, зигзаги.
Была бы твердой кисть руки,
чтобы рубить врага до седел
Несли с собою казаки
Советов власть, в родные села.
И не понять; где тыл, где фронт,
где вспыхнет перестрелка боя,
чернели люди от забот,
пшеница осыпалась в поле.
Нет в мире худа без добра.
Беда и в радости не дремлет.
Грохочут выстрелы с утра,
ворвались белые в деревню.
Здесь активистов всех собрали,
Из сел, раскинутых окрест.
Вопросы важные решали,
Организуя первый съезд.
Их больше  не вернет  семья,
Красноармейцев, чьи вопросы,
Решит расстрельная статья,
Добавив ненависть и слезы.
И, пленные, как птицы в клетке,
подстилкою соломы ворох.
Сидят бойцы в сарае крепком,
по роковому счету, - сорок.
Светлеет рано над горой.
Забрезжил день, но он не прожит.
"Эй, выходите" - встали в строй,
сомкнулись плотно и надежно.
Штыков отточенные грани,
чуть оступись, воткнутся в бок.
Идут, босые ноги раня,
О грусть проселочных дорог.
Последний путь и пуля - дура,
жизнь оборвет,  ножа острей.
Конвойные шагают хмуро,
им бы закончить поскорей.
И не волнуются ничуть,
война, привычная работа.
Расстреливать, так целься в грудь,
чтоб смерть врага была короткой.
А жажда жизни все сильней,
под этим разомлевшим небом.
В необозримости полей,
как точки, жаворонки в небе.
Сидит,  нахохлившись в кустах,
синица, прочищая перья.
И проникает в сердце страх,
страх неосознанной потери.
Безмолвны   черные стволы,
миг напряжения земного.
Слилось, с коротким словом, "пли",
и правды выстраданной, слово.
"Да здравствует  страна"... и залпом,
ударил в  безоружных  взвод.
Махнула смерть косою жаркой,
скосила не траву, народ.
Твердели,  остывая мускулы
и леденел под небом взгляд.
А ветерок прической русой,
играл, дню солнечному рад.
Не оживить их, не поднять.
Какая в сердце билась вера?
Чтоб так за правду умирать,
не дрогнув, ни единым нервом.
И памятник в селе стоит,
Как память о погибших дедах.
Он может миру возвестит,
О современных наших бедах.
Что их фамилий не найти?
Вплоть до архива сельсовета.
В музее города Читы,
Не дали на вопрос ответа.
Был – Цаган – Олуй – Бородин.
А Кондуй,  Шоноктуй, Манкечур?
Их сорок, он же не один.
Нигде фамилий не отмечу.
В   ином  миру  уже, кто знал.
И кто погибших помнил в лица.
Так кто  ж  геройски погибал?
И нашим детям кем гордиться?
Такая  мизерная  малость,
Вернуть фамилии бойцам.
Социализм, его реальность,
Страшна ,  забывчивостью нам.

5
Вновь Русь от центра до окраин,
оделась в траурный мороз.
Бывает горе со слезами,
бывает радость со слезами,
Россия не живет без слез.
Одели мальчики пилотки
И стала боль еще острей,
От  вдовьих слез,
От  слез сиротских,
От  слез скорбящих матерей.
А Русь и в горе величава,
свою судьбу переиначь,
пока не смолкнет Ярославны,
в годах невыплаканный плач.
Молись, хоть атеист ты ярый,
не богу, родине молись!
Вложи любовь свою и ярость,
в короткую, как выстрел, жизнь.
Жизнь оборвется навсегда.
Заплачет у окна невеста.
Сгорит зеленная звезда,
на обнаженном поднебесье.
Но будет вечной скорбь земли,
над мраморной плитой солдата.
Так много бед вместить смогли,
год сорок первый - сорок пятый.
Как много брошенных могил.
Как много братских обелисков.
Союз Советский победил,
ценой оправданного риска.
Мы не могли  не победить.
Есть у войны свои законы.
После Победы надо жить.
Потери наши – миллионы.
Ждет воинов домой дорога,
Кто уцелел, войне назло.
Фронтовиков погибших много,
Не  воротившихся,  в село.
На женщин лег крестьянский труд,
Подъемом залежных полей.
Погибших их родные чтут,
Тоской оплаканной своей.
Наш председатель  Гашинтан,
Сторонник самых жестких мер.
Где дисциплина, там и план,
Другим наука и пример.
И люди не теряли веры.
“Разруху  победить  должны! ”
И дважды был миллионером,
Колхоз, после такой войны.
Был у руля товарищ Сталин,
И цены повернул он вспять.
С  войны, впервые люди стали,
жить в сытости, не голодать.

Мне не забыть, Тюкавкин Федор,
Работал долго чабаном.
Катонная округлость свода
Напоминает мне о нем.
Он в разыгравшейся метели,
Три дня с отарою бродил.
А ночью временной постелью
Ему отары круг служил.
И с двухсторонним воспалением
Он в целости отару сдал.
В больнице не нашел спасения
И задыхаясь, умирал.
Его напарник был Адам.
Остаток вражеского плена.
Не до разборок было там,
Встречались,  принимая смену.
 Труд скотника  легко мирил,
Людей из разного сословия.
Адама  кто-то  поженил.
Есть у людей родство по крови.
Родились дети. И со мной
Училась его дочка Люба.
Прощен  Советскою страной,
Он поступил с родными грубо.
Исчез из Кондуя, зимой,
А мы учили что-то в школе.
Уехал навсегда домой,
В Германию, по доброй воле.
Свое здоровье не щадили.
Добро колхозное, -  свое.
Вот так работали и жили
И строили себе жилье.

Война, будь проклята война.
Погибшим  людям  нет числа.
Подросткам отдают сполна,
Деды, основы ремесла.
Поры голодной полоса.
С войны иссохшая  земля,
бурьяном диким заросла.
Чернеют рваные поля.
Пустеют быстро закрома.
Старея, без хозяйских  рук,
ветшает изгородь, дома.
На жернов человечьих мук,
ложатся женские сердца.
Но не имеет жизнь конца.

Как  выстоять в борьбе такой.
В стране разруху победить.
И  жить с доверчивой   мечтой,
о счастье маленьком, любить.
Ночами всхлипываний звуки.
И зов природы -  женский долг.
"У , безотцовщина"-старухи,
плюются, шамкая на пол.
И недород, и  безмужичие,
работа женская рожать.
И запоздалое величие,
Вместившееся  в  слово  “мать".
Босые,   бегают  по лужам.
В любое время , детство – рай.
Но как живут, легко и дружно,
хоть и беды - початый край.
Изба, откуда это слово?
Семьи хозяйственный исток,
и таинства ее основа,
и малый, родины кусок.
Копаю буквенную небыль,
По  своему,  толкуя суть.
Где пахнет пирогом и хлебом,
и место есть, чтобы уснуть.
Вот он,  источник благодати,
и материнского тепла.
Пищат за печкою цыплята,
мычит теленок из угла.
Не позабыть свою деревню,
где я мальчишкой жил и рос.
И от истоков своих древних, 
не замедляет она кросс.
Живет, чуть нищеты   получше.
За временем страны спеша,
Она и радует и мучит,
такая у нее душа.
Дома  - ее скелета кости,
а люди, жизни свет несли
Мы все -  нечаянные гости
родной, ухоженной земли.
А  повзрослев,  решаем сложно,
все перегибы бытия.
Как нелегка и очень сложна,
Судьбы, История твоя.
Дрова  подсушены   в печурке,
поднес огонь и запылал.
В родной печи, играя в жмурки,
не страшный, пойманный пожар.
Изба, источник новой жизни.
Прямая связь прошедших лет.
И отчий дом мой и отчизна,
и юности живой портрет.
И лампы свет в окошке тусклый.
Есть патефон - богатый дом.
Девчонки сами шили куклы.
Все знали, заживем потом? ....
Не написали о них повесть.
Где Гашинтан в первом лице.
Где главный стимул дела – совесть,
А деньги, где –то там в конце.
И если год прошел удачно.
Считал бухгалтер трудодни,
Пшеницей, или денег пачкой,
Но возвращались в дом они.
Под светом лампы до полночи,
Зерно перебирали  мы.
Песок и камешки и прочее.
До новой пережить зимы.
Мешки с отцом везем на мельницу.
Потом муку везем домой.
Года напоминают лестницу.
Тюрьма рифмуется с сумой.
А если год  неурожайнный.
То пропадали навсегда
Все трудодни. Но случай крайний,
Был в нашем крае не всегда.
И рядом  жили  не  герои ,
С войны, простые мужики .
Смеялась детвора порою,
От их частушечной тоски.
Работали, как воевали,
В любом режиме  до конца.
Фронтовики нас окружали,
Их шуток, горькая сольца,
Лишь Сталина не задевала.
Незыблем был авторитет.
Отца народов. Так их мало,
В живых сегодня многих нет.
 Сейчас деревня на изломе.
Живет,  старея, на износ.
В реформенной,  застыла коме,
А выживет ли, вот вопрос?