***

“Дорогая, не стоит печалиться,
Я послал Вам французских духов и помаду,
Вчера я вышел прогуляться к Сене
И ненароком написал вам очередную серенаду.”

Клубы дыма изящно кружились в вальсе,
В соседней комнате ручьями лилось вино,
Дамы в бархатных лиловых корсетах
Спутали его с Бригелла, хоть он и был Фигаро.

Умело картавя в столь поздний час суток,
Он твердил, что повидал сполна,
Что был на фронте в Германии,
Что постарел лет на 20 за свои-то юные года.

“Передайте господину Р,
Что посылать дамам тюльпаны,
Это признак гнилой породы,
Или, может, он вовсе слепой,
И не видит,
Что к цвету Ваших глаз они не подходят.”

Держа за талию еще одну падшую Афину,
Он рассеянно смотрел вдаль,
И его взгляд был слегка наполнен тоской и презрением,
К ней, к любви, к самому себе,
К целому потерянному поколению.

“Я так надеюсь увидеть Вас через месяц,
Лишь наблюдать за тем, как ветер
С завистью ворошит Ваши кудри,
Как тогда, в апреле, за ужином,
Когда мы сидели на террасе у Дюпри.”

“Помните, Вы заказали устриц с шампанским,
Я тогда еще был так рассеян и глуп,
В момент, когда вы иронично насмехались над поэзией,
И искали в моих глазах свой приют.”

Он оплатит дамам такси,
Пообещает встретиться снова,
Хотя, кто хоть раз в 20-м веке не применял
Льстивый титул парижского Казановы?

Он, может, найдет себе спутницу
Для этой томной почти летней ночи,
Под ласками и шепотами утреннего причала,
Они друг для друга останутся лишь прочими.

И вот он снова гневно жжёт бумагу,
Разрывая нелепые строки в клочья,
Пока его испепеляет мысль изнутри,
Что память О Ней могла быть опорочена.