Нацарапано

Сентябрьские пионы...
Мам мечет горы яств...
И папино «холёный»,
и кто-то флоксов даст.

И, отоспавшись ночью
в крахмальных простынях,
возьму-засамолёчу
в кругах, дворах, лугах...

В июле с мамой маки,
еврейские грибы...
И заливают баки:
«Рабы не мы». Рабы.

А мама мыла раму,
я ей не помогал—
ошмёточек я прямо...
В ошмётках мой кагал.

У, это был Житомир—
в Житомиге живал,
там папа чуть не помер—
и в Кисловодск, в Провал.

А там его излечат
и создадут уют;
сыграют в чёт и нечет
и даже развлекут.

Вернётся папа с юга
и привезёт клинок...
И занесёт нас вьюга...
Военный городок,

где есть библиотека
и тёплый свет. Окно.
Там произносят: «Не-ка!»
А иногда кино.

Глядишь, приедет тётя,
бишь, папина сестра—
она не тётя Мотя,
а Соня и Сандра.

Она меня заловит,
шкодливого мальца,
с подружкой летне-голой...
Повиснут два яйца…

Лизбета, систер папы,
но к маме холодна...

Такие вот шарапы,
такие времена.

А вдруг прибудет Изик,
советский офицер.
Я всё ещё как шибздик,
а он во всём пример.

Начальник важной части,
что в Вышнем Волочке,
любые чинит снасти
и нож горит в руке.

Вот пропоёт он: «Закусь»,
начнёт водяру пить—
он может, сикось-накось,
поллитра раздавить.

Он брат любимый мамы.
Погиб он молодым.
Да... Сплыли Аронштамы,
Левит и иже с ним.

Евреи ж уцелели,
чтоб быстро обрусеть...
Весна настанет еле,
потащит память в смерть.

Месяцегоды ухнут,
увянешь с ними ты...
Как быстро они жухнут,
болотные цветы!

Бездетность, безвнучатость...
Столетье изошло.
Попытка жить... Треклятость...

Царапает Зусло:

«Proshla la vita dolce
сник цветик голубой,
пропал мам-колокольчик...
Не стало нас с тобой.»