Люблю. Сборник 2016 года

***
Лишь увидеть - и умереть, -
у меня лишь одно желанье, -
на замок глаза запереть
губ простым обоюдным касаньем.

Потому я сейчас терплю
и творю над собой насилье,
понукаю себя, тороплю
среди прорвы других,
может быть, даже и покрасивей...

Я не знал, что обычное слово "люблю"
сможет так обессилить.

Доктор Чехов

Где человеком не натоптано
ничьих следов, по гулким рельсам
в места глухие, допотопные
он мчится самым первым рейсом.

Въезжая в долготу цинготную
и позабыв о том, что классик,
желая знать всю подноготную,
готов ютиться в третьем классе.

Когда-нибудь поставят памятник
и явятся к нему с поклоном,
ну а пока ходьбой, как маятник,
он утомляет полвагона.

Ему рассказывают встречные
истории под пенье вьюги,
пока ветра в меха кузнечные
пыхтят, потея от натуги.

Их пот на стекла лезет наледью,
подсвеченный зарею ранней,
а он всё время держит в памяти
то, что случилось с дядей Ваней.

Он не страдает от бескормицы,
его сама найдет работа.
К концу пути людьми наполнится
весь снайперский прицел блокнота.

И он еще проедет тысячу
купин зари неопалимой,
и лодка бортиком потычется
в святые камни Сахалина.

Пермская ностальгия

По выщербинам плитки городской
тащусь сквозь майский ад по направленью,
с времен старинных заданном рекой,
в эпоху, что не терпит промедленья.

Я здесь уже хожу который год
с тех пор, когда безусым был мальчишкой,
и знаю, что прервется мой поход,
когда воспоминаний станет слишком.

Не изменилась городская грязь,
но темп другой и люди посолидней.
В те годы жизнь степеннее велась,
и вроде было больше инвалидов.

Здесь - ползала гитарная шпана,
пугая всех прохожих в три аккорда,
а здесь - была исписана стена
про Витю Цоя почерком нетвердым.

Здесь - дребезжал полуденный трамвай
(через пол-жизни рельсы передвинут),
а на скамейках - только успевай
в рот двести грамм скорее опрокинуть.

(Для этого годился и пустырь,
там было людно завсегда под вечер).
Стал симпатичней мне с тех пор колдырь:
он не растерян, если пала печень.

Он здесь бухал без страха и стыда,
меж тем как рядом шла торговля квасом,
и памятник-красавец в три ряда
был лавками бабулек опоясан.

Счастливая, беспечная пора!
Не жил ты, коль ее ты не отведал.
Сражались в банки дети во дворах,
а мамки вечно звали их обедать.

Лупивших рыбу набивалась рать,
а нынче их почти уже не стало.
И в сигарете. чтоб посмаковать,
гораздо больше табака хватало.

Мне трех рублей хватало на расход,
батон мог на неделю растянуться...
Но наступил один тревожный год,
и я уже в другой стране проснулся.

Так, замерев на речке, как бревно
между двумя чужими берегами,
на стыке поколенческом двойном
стою своими длинными ногами.

Вкус прошлой жизни греет душу мне.
Ее не помнят люди, коим тридцать.
В спокойно доживавшей век стране
я счастлив, что успел тогда родиться.

РУССКОМУ ДВОРНИКУ
Алексею Стёпину

Двор в грудах снеговых заждался.
Он оживает вновь, когда ты
всю эту каменную массу
вновь на прицел берешь лопаты.
Ее, окинув хищным взором,
ты бьешь, как резвую косулю.

Ленивым служишь ты укором,
перед тобой они пасуют.
Долой трескучие морозы!
Шагая по следам проталин,
ты снег выводишь, как занозу,
и облик твой монументален.
Весна грядет и не обманет,
пред ней мы, как всегда, в ответе.
Пусть больше нас зима не манит
в свои разлапистые сети.

Пусть под огнем могучих домен
умрут холодные твердыни,
и сгинет к черту всё, что кроме
прекрасной слякотной теплыни.
Пусть заново воскреснет город,
отреставрированг метелкой,
а снега каменные горы
во сне привидятся лишь только.

***
Мчится автобус, сквозь темень взяв скорый разбег
в час предрассветный от стен заводских оружейных.
Засветло за реку он совершает побег,
темп набирая, пускаясь, как в пляску, в движенье.

Замысловато петляет, как заяц, маршрут,
путая след по снегам с неохотой и ленью,
где меж березок стоянки «Лукойла» плывут –
красные стрелы, во тьму указав направленье.

Мчимся по стрелам. Проносятся мимо мосты,
мимо – большой желдорпуть и огней отдаленные пятна,
мимо – контейнеры мусорок, мимо – посты
бравых гаишников в скользких жилетах салатных.

Мимо – рекордную справа отметил версту
красный кирпич, заперев прохождение в дамки.
Как мураши, мы по эту. Остался по ту
сторону лес, где стоят зазеркальные замки.

Им простоять и без нас до скончания лет:
годы за вечные стены не примутся круто.
Вот незаметно явился молочный рассвет,
местность за окнами  в ватман метелью укутав.

Вот и конечная. Пьяница в поручень бьет,
сонно трясясь на ухабах, бутылкой пустою,
голосом рынды на выход сзывает народ,
день возвестив выходной: воскресенье, шестое! 

ноябрь 2011 г.

Новое письмо Гоголю

Я бы никогда этой темы не трогал
и писем бы Вам не писал вовек,
если бы вдруг не увидел дом, а у дома – Гоголь,
непоправимо больной человек.
В этом доме Вы жили и умерли,
как свидетельствует доска.
Между тем где-то рядом спешит Москва,
А люди о смерти как будто не думали.

Жизнь проста, как мычание.
Это сладкие муки творчества,
чистописанья и черновиков торжество.
Как писатель писателя вы понимаете:
умирать никогда не хочется,
смерть хуже всего.
Ведь это не просто когда ты лежишь и не дышишь
(если бы не писал, то был бы целей),
а когда ты уже ничего не напишешь
и твоим именем дурят людей,
когда ты –  лишь орудие пропагандистской фальши,
когда твой тихий голос искусственно превращают в крик.

Настоящая смерть – это когда шагах в пятидесяти, чуть подальше,
на бульваре стоит твой бодрый двойник.

5-8 августа 2012 г.

ПОНЕДЕЛЬНИК
Как еще далека
в эти дни снежных круп кутерьма!
Вся Москва, как котельной, прогрета.
Здесь под солнцем стоят дома,
сколько глазу хватит - одни дома
бесконечно-песочного цвета.

В небе - трасс самолетных ряд
и приволье любым пернатым.
В парке - дети-захватчики
скопом на бронзовых пушках сидят.
Это добрые пушки, ребята!

Их толпенка энергией детской всей
гомозилась на жерлах, возилась, орала,
а потом поплелась в музей.
Что расскажет наглядней
на мир наш безумный сей
эту старую сказку
про мечи и орала?

Я спускаюсь в метро, где на самом дне
понимаю, что да. На работе уже матерею.
Нет, такой понедельник - подарок мне.
Просто выигрыш в лотерею.

График смилостивился,
уже допускает лень.
Он меня, будто чадо, балует.
Кто сказал -
понедельник тяжелый день?
Понедельники Бог целует.


ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ЛИМИТЫ

1.
Над хаосом скрежещущих вагонов -
столпотворенье выпивших болел.
Поодаль, в парке ездит латник конный,
пресечь готовый ранний беспредел.

Очаровавшись только на минуту,
я пролетаю мимо по листве,
срезаю путь, но путаюсь в маршрутах.
Особое уменье - жить в Москве.

Я ничего сегодня не добился,
хотя спешил уже в разы сильней,
но что-то слишком поздно загостился
в краях семи подземных королей.

Под шум колес смотрел случайный зритель,
как я очередной шедевр ваял...
Писатель я, прошу вас, уступите
любой меж пассажирами прогал!

Нарушив заведенный распорядок,
от шиканья соседей сам не свой,
я вылезал на стыках пересадок
и продолжал свой творческий запой.

Едва опомнюсь от бессменной вахты
перед заходом в новый адский круг -
и в промежутках думаю: ну, как ты
там держишься с детьми в домах подруг?

Как с вами ладят люди не родные?
Кладу в карман просроченный билет.
Мы встретимся. Возможно, в выходные.
Не выгорит - ну что же. Нет, так нет.

Бьют бытовые мелочи картечью.
Так все живут. Стоит на этом мир.
Соломинка, последний шанс на встречу -
ключи в кармане от чужих квартир.

Продолжу белки в колесе движенье.
Мне предаваться некогда тоске.
Я принял з(н)а день тысячу решений,
но их фундамент - только на песке.

2.

Руки зябнут на холоде. Лучше сегодня не мешкать.
Машины сигналят в спину, невыносимо ползут.
Я, будто раб с галерой, сроднился с этой скрипучей тележкой,
для которой любая ступенька невыносима, как зуд.

Я - энерджайзер и Марио Неудачник, снующий от дома к дому.
Город вроде бы терпит, но не забывай, что в гостях!
Смотри на меня повнимательнее, отдаленный потомок:
я - документ эпохе в плоти, крови, костях...

В людной своей конторе пытался я мыслить мудро,
груз оставил тяжелый всё-таки на потом.
День, как ожог, был черен. Автобус похож был утром
по количеству спящих вповалку на опиумный притон.

Правду скажу: в разы безопасней летать самолетом
"Аэрофлота", настолько езда на земле тупа!
Всей прелести инерционной я в процессе вкусил полета,
кто-то ловил за хлястик, дабы я не упал.

Я - анекдот ходячий. Давно на работе дружно
все надо мной смеются, уже не пытаясь понять.
Это не раздражает. Я долго им буду нужный,
ибо Господь препятствует клоунов увольнять.

Снова домой. Глаза мозолит грязная эстакада.
Вы говорили, будто бы тяжек московский ад?
Я вам отвечу: фигушки! Ад начнется за МКАДом,
едва только я попытаюсь приезд отыграть назад.

КУРЬЕР В ЮРИДИЧЕСКОЙ ФИРМЕ

На земле нету места бодрей и добрей,
где на лицах - сплошной отпечаток заботы.
Человек человеку не волк - муравей,
отбирающий у конкурентов работу.

Добровольно, как яд, принимаешь сей гнет.
Время плеткой стегает - совсем не до шуток.
Ветер в спину злорадно тебя подтолкнет
и отправит в метро по знакомым маршрутам.

Каждый день с утреца начинаешь свой тур,
как пыльцу, закорючки в листы собирая,
находя пониманье у офисных дур,
про себя по-рабочему их презирая.

Слушай, дама, от нас воротящая нос!
Что, карминные губки еще не поблекли?
Я бы выгнал тебя в краснодарский колхоз
на уборку кромешную сахарной свеклы.

Вся бы спесь у тебя, будто краска, сошла.
Там, согретая разве одной телогрейкой,
ты бы дня через три до конца поняла
выражения смысл "трудовая копейка".

Ты внезапно пролезла из грязи в князья
и чураешься грязи, что очень негарно.
Ладно, черт с тобой, баба. С меня - чего взять
в государстве разносчиков и бодигардов?

Про себя я вполне зазубрил, как устав,
что страна больше с нами со всеми не дружит:
ей нужды нету вовсе в рабочих местах
(так бактериям в банках сам воздух не нужен).

Если труд большинства беспросветен и сер,
толку нет никому от таких экономик.
Вряд ли даже от всех антикризисных мер
заработает мозг и задышит покойник.

В положеньи одном безответных скотов
мы с тобою на равных (я не издеваюсь).
У меня нету даже надежды на то,
что не зря я вот тут пред тобой распинаюсь.

Осознание путь не проложит стыду.
Ты умрешь средь томов непонятных законов.
Что, не слушаешь? Ладно, я завтра приду,
но не буду здороваться - мы незнакомы.

ПОКОЛЕНИЕ БЕЗ АМБИЦИЙ

Как-то вполне незаметно я подкатился
к тому самому сроку, где просто полезно
порой посмотреть назад.
Скажу без ложной скромности:
да, у меня тоже
были свои амбиции.
У кого же их не было? Если
кто-то их отрицает, он врет откровенно в глаза.

Помню, вставал я утром,
как истинный Юлий Цезарь.
Спрашивал зеркало:
"Что для бессмертия сделал я?!
Мне ведь уже 25!"
Нынешним юным теперь завидую,
через сито годов процежен:
в моем кризисе среднего возраста
этих - мне не обогнать.

Печально, конечно, что стало
сердце чуть реже биться,
но в остальном не жалко потерянных лет ничуть.
Есть лишь одна закавыка:
мы воспитали
поколение без амбиций.
Без побед и без одолений
дальше лежит их путь.

Поколение без амбиций! Поколение без амбиций!
Как взлететь вы велите крыльев лишенной птице?
Где начало ее путешествия, где приземлиться ей?
Как объяснить этим людям, что мрак вокруг них - черней?

Чернее в разы, уверяю, чем у нашего бедного брата.
Сызмальства был он хоть в чем-то вполне крылатым,
эти же даже перьев стали почти лишены,
но задавать дальше тон будут уже лишь они.

Мамы с отцами ведут беседы
о количестве сои в сосисках
и о проценте жирности в купленном молоке.
Если это надолго, то Апокалипсис близко.
Он вполне себе будничен,
и мы с ним накоротке.

Дети ведут разговоры об эппловских дешевках,
дескать, собой наводнили прилавки московских "Связных"...
В перестройку, конечно, тоже трындели
о заграничных шмотках,
но у тех еще было желанье куда-то пробиться,
я не осуждаю их.

Поколение без амбиций! Поколение без амбиций!
Лучше зарабатывать, чем учиться.
Все дипломы и сертификаты - отстой.
Посмотрите на наши святые лица:
мы для того и явились в столицу,
чтобы горбатиться день-деньской.

Они упорно движутся к цели.
На фига им техникумы и лицеи,
вуз - вообще приманка для ботанов.
Мы - свидетели уникальнейшего из явлений:
лучше ходить на подъезды клепать объявленья,
чем быть образованным без штанов.

Хватит. Я спел отходную их облегченному весу.
Дальше приподнимать загадочную завесу
очень не хочется. Ибо пришла молодая шпана
(я констатирую), стерла и растоптала.
А интересных осталось мало.
Жало эпоха свое зажала,
дальше не вытащит.
Ночь оказалась длинна.

Поколение без амбиций! Поколение без амбиций!
Зачем с идеалами вам возиться?
Лишнее это, как Зорьке колхозной седло.
Книжки - пусть будут на полках пылиться.
Ничего больше лишнего - вот ваш принцип,
тратить на это время - уже взападло.

Кто-то решил уколоться-забыться,
кто-то - с покупками определиться.
С лишним умом - ничего не добиться.
Таков немудрящий девиз
подрастающего поколения
без амбиций.

ПЕСНЬ МОНГОЛО-ТАТАРСКОЙ ДРУЖБЫ-ВРАЖДЫ

Не идет тебе вдовий плат.
Не равняйся на то, что издавна.
Пусть дымится дождем Арбат,
я вернулся. Начнем всё сызнова.

В дом теперь мы беду не возьмем
(это шельма-стрела такая),
Но взрывается глинозем
сапогом Габдуллы Тукая!

Кизяком желтый дым пропах
над сиротской чужой лачугой,
а со мной блещет Мавераннахр
серебристой трофейной кольчугой.

Вся Орда до конца померла,
в яме сгинула Новодевичьей.
Их теперь атаман Тамерлан
обернулся оборванным дервишем.

Встретил Дмитрий их, князь Донской,
лишь они до ворот доехали, -
вдалеке на Тверской-Ямской
хан(м)ский ватник видать с прорехами.

Скалит зубы он - мама моя!
расставаясь со старой надеждою,
что потравленного жнивья
он не сможет прибавить к прежнему.

Ветряная поет труба,
через тучу звезда не колется,
а пропитанный влагой Арбат
не просохнет к утру нисколечко.

Вытекая водой дождевой
подворотной Итилем-Волгою,
будешь снова беременна мной,
несмотря на приплод оболганный.

Этот - витязь, а тот- батыр.
Заигрались в Орду запоем,
и маячит сырой пустырь
снова им Куликовым полем.

СТИХИ ИЗ ПОХОДНОЙ СУМКИ
Мне хочется домой, в огромность
Квартиры, наводящей грусть.
Б. Пастернак
Спелый пир мошкары - грозового предвестие зноя.
Это значит, к полудню, настигнутый ливнем в пути,
я замедлю свой ход. Вот, свершив предприятие злое,
бурый хищник орел на добычу уже не летит...

Я укроюсь в лесу, рассудив, что, авось, наверстаю
километры до пункта, где всё-таки ждешь меня ты.
Только ливень проклятый мочить трассу не перестанет
до скончания дня, до прихода ночной темноты.

Дождевым первачом меня Родина щедро поила
(я ступнями втоптал в придорожную грязь сизый хмель),
разогнала по взлетной, а после штурвал отпустила,
и полет продолжался в течение долгих недель.

Город, душным шоссе, как удавкою, вкруг опоясан,
ставил в поле ежей, удержать попытался, лукав.
Наплевав на запрет, я избрал одиночество трассы.
Времена показали, что вышел я всё-таки прав.

______________


На земле замирая, смотри обязательно в оба!
Здесь как перст ты один - правда, всё-таки вредно не спать.
Пусть в родной стороне помогает, как стены, чащоба,
только призраков в ней ты устанешь всю ночь разгонять.

То предстанет один жухлым гномом, а то - исполином,
то погладит по шерстке, то даст ощутимый пинок.
Под Елабугой так я махался обугленным дрыном
с духом мертвой Цветаевой из кинофильма "Звонок".

Жуткий призрак, усыпанный блеклой осенней известкой,
мозг клевал мой по крошкам, всю кровь посворачивал мне.
Я к утру, как Есенин, обнявшись с похмельной березкой,
ностальгией страдал по удравшей в туманы луне.

Лишь последний светляк, побледнев, слился с небом холодным,
расступились кусты, обозначив незримую дверь.
Я поймал грузовик, подзаправившись кофе болотным,
и умчался оттуда. И что же я вижу теперь?

В поднебесье гремит сытым брюхом могучая птица,
и деревья у речки, покрытые бежей, стоят.
Город смотрится в Каму, и вроде правдива водица,
но свое отраженье дома узнавать не хотят.

Есть высотка средь них (этажей будет где-то 12)
с позвоночником лестницы старой и очень кривой.
Мне мечталось давно здесь ключами в замке ковыряться
и застыть на пороге, не встретив в дверях никого.

Пусть с цветами к соседке проникнуть не может влюбленный
и без труб молчалив милый ласковый лестничный марш,
лифт поднимет меня на Эльбрус и, расправив знамена,
я, как Конюхов, вновь триумфально взойду на этаж.

МОСКОВСКИЙ РОМАНС

Светил на небе россыпь бесполезных
и с ней гудков безвылазный провал.
Она опять не вышла из подъезда,
а я давно мобильник надорвал.
Часы давно пытаясь взять измором,
я пустоту напрасно сторожу.
И замерли во рту слова укора,
я знаю: если выйдет - не скажу.

Здесь, ни во что разумное не веря
(надежда есть ли, нет ли - всё равно),
торчу у створок распроклятой двери,
как Хатико иль верный Мимино.
Я вскакиваю, если кто похожий
(хоть отдаленно) выйдет иль зайдет.
Прошу, не смейся надо мной, прохожий:
ты сам влипал в подобный переплет.

Мне шепчет хитрый демон, что напрасно
я деготь превратить пытаюсь в мед.
Моя звезда счастливая погасла,
и девушка давно здесь не живет.
Пусть даже, твердолобым раком пятясь,
ты хочешь в ту же реку влезть опять,
она исчезла волей обстоятельств,
хоть расшибись - уже не поменять.

Луны на небе острый серп железный
готов меня безжалостно казнить
за то, что промотал я бесполезно
свой век средь муравьиной дел возни.
Часы давно пробили незадачу:
ночную гнать назад напрасно тьму.
А Командор - он тоже неудачник,
едва исчезнут, кто мешал ему. 

Город N

На границе Европы и Азии
существует довольно простецкий расчет:
чем попроще, грязнее и, может, чумазее,
тем сильней наша гордость растет.

Эта гордость касается жителя всякого.
Коли есть столбовая дорога, не нужно тропы.
Мы одеты всегда одинаково -
даже в праздники нам выделяться нельзя из толпы.

Если даже прохожий посмотрит, немея,
на безликость такую, пусть прочь ускоряет свой шаг.
Мы не ходим пешком вообще,
ибо транспорт имеем -
сотни две хромоногих больших колымаг.

Может вам показаться, мол, будто мы вату катаем.
Нам не кажется так:
главный все нам грехи отпустил.
Мы живем заведенным порядком
и звезд с неба мы не хватаем
по причине нехватки небесных светил.

Даже летом забыли про ночи мы белые:
до зари полуночничать есть романтический бред!
Но мы стойку мгновенно охотничью делаем,
если только заслышим какой-никакой звон монет.

Вот тогда наши ходики в дружном порыве забьются,
надо каждому ведь приумножить своё!
Но если (допустим такое)
когда-нибудь вдруг
произойдет революция,
мы ее не услышим, мы сплошь промолотим ее.

Не отбросит она даже тени на лица.
Нам лишь только одно нанесет непомерный урон.
Катаклизм - не пожар,
это сделка, что не состоится
от совместного нетрудолюбия разных сторон.

С каждым днем мы трезвее, хитрей и суровей,
попрошаек мы бьем, а друзьям не прощаем долги,
ибо quod lic est Jovi non lic est bovi,
ну а мы то, вестимо, здесь все поголовно быки.