Волшебный сад, книга

Стихи
Сказки
Рассказы




АРТЕМКА ЗА  СТОЛОМ

Кто тут с ложкой за столом?
От кого сегодня гром?
Кто к нам с улицы пришел
и пожаловал за стол?

- Я сегодня вам енот.

Расскажи-ка нам, енот:
ты послушный? или тот,
кто картошку любит кушать
и не любит маму слушать?

- Я маму люблю.
 
Почему же ты, енот,
сделал всё наоборот?
Сел за стол, не вымыв руки,
разом все забыв науки
и решив, что нужен гром
за обеденным столом?

- Енот больше не будет.



НА КОЧКЕ

Муравей гулять не хочет,
хоть в тропиночках весь лес.
Он, пыхтя, залез на кочку  -
здесь, пожалуй, веселей.


Тут еще мурашка не был.
Благодарен он ногам,
что теперь поближе к небу,
ближе к белым облакам.


Вот плывет гривастый лев.
Там слоненок. Здесь шакал.
Носорогу, осмелев,
муравей привет послал. 



ЗАЙЧОНОК

Зайцев знают стар и млад.
Вот один  -  совсем не старый,
молодой еще  -  гулять
вечерком пошел в Сахару.

Прыг  -  на холм. А за холмом
ветер гнал песчинок рой,
солнце красным колесом
тихо в дом катило свой.

Жара нет. Песок остынул.
Только прыгать по холмам
нет желания: в пустыне
звери бродят тут и там.

Рядом с зайцем  - страшный зверь.
Ой, нацелился рогами!
И куда бежать теперь?
Побежать, так лучше  -  к маме!

Уходил за солнцем день.
На песках утихнул ветер.
Возле зайца мчалась тень.
Рядом мчалась. Целый вечер.

Перестал гонять зайчонка               
зверь стремительный … в кустах.
Приболела ли печенка?
К самому пришел тут страх?

Зверя спрашивать не надо.
Ведь Сахара зайцу рада.
Ты бегун  -  беги без лени
и своей не бойся тени.



МАМИНА ПОДСКАЗКА
   
Настя к дедушке бежит.
Мама ей кричит: «Скажи
деду, чтобы шапку взял,
уши лучше завязал.
Холодно уже.
Глазам
деда
надо подсказать.
Прикажи надеть галоши.
И скажи:
ты, дед, хороший!» 

               




ДАШИНО  ЛЕТО
--------------------

Наступило лето. В городе стало пыльно и жарко.               
Надо уезжать в лес -  решили папа, мама и  первоклассница Даша.
Большой коричневый рюкзак с тремя кармашками надел папа. Рюкзак поменьше, перевязанный двумя кожаными ремешками, достался маме.
Даша взяла плетеную корзину. Посадила в нее Марусю.  Не первоклассницу, а просто куклу, с которой жалко расставаться  первокласснице.
И поехали они в лес.
Быстрая -  зеленая, как мамины глаза  - электричка довезла их всех до станции у реки. Даша боялась, что поезд позабудет их высадить. Но он и не собирался ничего забывать. Даже передал им привет на прощание  –  немного погудел, отходя от станции.
На реке, у причала, стоял катер. На его задней палубе развевался голубой флажок. Он трепыхался и, наверное,  имел желание улететь птицей.
А Даша, мама и папа как раз наоборот  - улетать никуда не хотели, а мечтали плыть по реке Волге. Посиживая на задней палубе, рядом с флажком.
Матрос положил трап с берега на катер. По этой дощатой дорожке пассажиры дружка за дружкой поднялись на борт.
Закрутился винт за кормой маленького речного корабля, и забурлила вода.      Катер неспеша отошел от причальной стенки, поплыл против течения, За ним полетели чайки. Если кому завидовал, трепыхаясь, флажок, то этим  острокрылым  птицам.
Встречный ветер забирался Даше под курточку. Она повернулась к нему спиной, забралась на лавку и, прижавшись к маме, стала смотреть на воду. Очень приятное занятие -  следить, как ветер завивает барашки на волнах.         
Встречные моторные лодки резали носами темную воду. Разводили по реке длинные усы-волны. Катер на них  вздрагивал, покачивался. Но рулевой крепко держал штурвал, и маленький кораблик уверенно бежал дальше.
Даша пела песенку собственного сочинения. 
         
Вот моторки-тараторки.               
Вот облака. Они плывут издалека.
Вот мост железный. У него перила      
деревянные.
На нем будочка стеклянная.
Вот поезд…

Катер зашел под мост. Стало чуточку темней.
Даша закрыла глаза. Никому ничего не сказала, но было ей страшновато. Вдруг мост разломится и вагоны попадают вниз.
Поезд прогремел над головой. Вылетел на берег и пропал за холмом.
Спокойно вышел катер из-под моста. Навстречу плыла самоходная баржа, и он ей без промедления свистнул. Что,  видимо, означало: здравствуйте, почтенная!
Потом он побежал своей дорогой, вверх по реке.
Даша спросила у папы:
-  А еще мосты будут?
-  Конечно,  -  ответил он.
-  И поезда наверху?
-  Наверное. Это уж как повезет.
Особенного ничего  не приключилось с Дашей, а произошло вот что.  Она задумалась. И очень крепко  -  так, как раньше никогда  еще не случалось.
Мысли были смелые. И если б знал о них папа, он был бы за Дашу горд.
Ведь она что подумала  -  хорошо бы опять увидеть мост. И чтобы громкий поезд ехал по рельсам, мимо стеклянной будки. И пусть плывет внизу катер. Даша не испугается на своем катере ни капельки. Чего бояться-то?
Так и должно быть. Чтобы по мостам ездили поезда, а внизу плавали всякие речные корабли.
Даша с удовольствием  отправилась в дальнюю дорогу. Она теперь путешественница, и значит, не будет бояться мостов, поездов, самоходных барж.
 
*     *      *
               
Катер прошуршал днищем по желтому песку и остановился.
-  Приехали,  -  сказал папа и подмигнул Даше.
Как тебе, дочурка, на речном берегу? Место ведь для тебя новое?
Она в ответ моргать не стала. Зачем это делать? Для того и едут в дальнюю дорогу, чтобы увидеть новые места. Не моргать надо, а с любопытством посматривать путешественнице. По сторонам и на вершину кручи.
И вот они втроем стоят на крутом откосе. Машут рулевому:
-  До свидания!
Тот разворачивает катер и дает оглушительный свисток.  У кораблей на реке разговор вежливый. Но громкий.
Что именно сказали высадившимся на берег?
С ними тут попрощались:
-  До встречи, почтенные!
Лежит на травке коричневый рюкзак с тремя кармашками. Около него  - рюкзак поменьше, перетянутый кожаными ремешками.
На камушке стоит корзинка с куклой. Смотрит Маруся нарисованными глазами и ничего не понимает.
Куклы  -  они такие. Им все надо объяснять. А то и ресничками не хлопнут, и не скажут «мама». Первоклассница много всякого, очень интересного узнала в школе, поэтому у нее всегда найдется такое, чтобы взять и рассказать.
-  Мы на Волге,  -  сказала Даша Марусе.
Взяла куклу на руки, и та согласно хлопнула глазками.
-  На верхней Волге,  -  поправила мама Дашу.
Конечно, мама лучше знала, где река верхняя, а где не очень. Поэтому кукле сразу подробно все объяснили:
-  Да, Маруся,  -  сказала Даша.  -  Мы на самой верхушке. И ты, Маруся, должна меня слушаться. Еще потеряешься тут. Вон какой здесь густой лес.
Внизу, под откосом, была река с песчаной отмелью. А на откосе стеной стояли сосны. С красными толстокорыми стволами, с могучими корнями, вылезавшими даже на тропку.
Здесь вам не тротуар, но если вы путешественники, то пойдете смело вперед.
Корявые ветки сосен густо усеяны острыми зелеными иголками.
На земле иголок еще больше, только они прелые. Рыжие, словно беличьи хвостики. Тут кое-где можно приметить этих забавных зверьков.
Сплошной рыжий слой под ногами. Он пружинит не хуже диванной подушки.
Папа, мама и Даша вошли в тенистый  бор.
Их путь  -   по лесной дорожке. Им надо найти место для ночлега.
Первоклассница бежит впереди. Ей хорошо. Она бойко скачет то на одной ноге,  то на другой. То на двух сразу.
Школьницы, как правило,  веселые и ловкие. На переменах не  отказываются скакать даже очень умные третьеклассницы.
Папа и мама подпрыгать, бежать  не спешили, поэтому они заметно отстали.
Даша не подозревала, что навстречу ей по глухой лесной тропе летели злые комары. Им хотелось есть. Они пронзительно и надоедливо пищали.
Никто им сегодня для обеда не попадался. Ни люди, ни звери.
От голода еще сильнее, еще злее пищали длинноносые  комары. Девочка была  веселой и шумной. Как  не заметить ее?
Они очень обрадовались, когда увидели Дашу.
Та скакала на левой ножке по рыжей тропе и не знала, какая опасность ей угрожает. В повадках длинноносых злодеев хорошо разбирались белки. Они, может быть, и хотели кое-о-чем предупредить приезжую девочку. Но поди разгляди их в высоких соснах.
Какой-нибудь зверек и уронил бы шишку: будь осторожней, попрыгушка! Возле реки водятся очень большие, очень кусачие комары!
Однако Даша ничего необычного не замечала.
-  Ау!  -  послышалось за деревьями.
-  Я здесь!  -  откликнулась она родителям, которые не торопились вслед за ней бежать и подпрыгивать.
Уж теперь крылатые злодеи никак не могли пролететь мимо.
-  Ага!  -  зазвенели они.  – Попалась, голубушка. Сейчас мы искусаем тебя. Разукрасим  -  мама родная не узнает!
Да уж, любили они это дело  - разукрашивать тех, кто гуляет по лесу вблизи реки.
Девочка приметила под кустом гриб. Он был в серую крапинку. На тонкой высокой ножке. Прозывался он подберезовиком.
Кто не любит грибной суп? Значит, можно взять подберезовик, потом сварить, сесть за стол и…
Нагнулась за ним Даша, а комары как загудят!
Забили они крылышками. Кинулись все разом на беспечную попрыгушку. Но что это? Понеслись прочь.
Отлетели подальше и давай жалостливо позванивать.  Наперебой пищали:
-  Ах, батюшки! Чуть не померли совсем!
Даша гриб сорвала, а над крылатыми пищалками посмеялась. Она-то знала, в чем дело. Просто мама намазала ей щеки и лоб мазью от комаров.
-  Прощайте, кусатики,  -  сказала путешественница. - И очень здесь не гудите. Мы сами с усами.
Да уж, родители первоклассницы дальних дорог не боятся. И при этом хорошо им известно, что бывает в путешествиях. Вполне можно  девочке повстречаться  с хитрыми любителями пообедать. Поэтому в большом рюкзаке  есть для них очень хитрый тюбик.
Так что, комарики, улетайте. Кыш!
               
*      *      * 
               
Пришли на земляничную полянку папа,  мама и Даша.
Она им так понравилась, что сразу решили тут поселиться. Ведь в двух шагах  -  россыпи ягод. Они, красненькие и розовенькие, выглядывают из-под листьев, в рот просятся. А река, чтоб сбегать к ней поутру, поплескаться, -                -  как раз недалеко. Оттуда ветерок даже доносит прохладу.
Здесь, на поляне, и появился лесной домик.
Как это произошло?
За дело взялись путешественники все втроем. Положили мамин рюкзак на землю. Распустили кожаные  ремешки. Развернули складки.         
Получилось большое полотнище.
Натянули его на шесты. Верхушки шестов подтянули веревками к железным кольям, вбитым в землю.
Веревки туго натянулись с четырех сторон палатки. Вот и вышел у строителей домик. С покатой крышей.   С тамбуром     и прозрачным окошечком.
Подходите, граждане. Заселяйтесь!
Папа с мамой подошли и заселились, а Даша достала  из большого рюкзака легкий складной столик. Расправила  ножки и поставила его под сосной.
Не пора ли гражданам поесть супчику? После того, как дом построили?
Возражать папа не стал. Против грибного супа он и раньше никогда не возражал.
С охотой принялся разжигать костер.
Заминка получилась лишь с мамой. Свои большие зеленые глаза она сделала еще больше:
-  Это что же? Мне теперь немедленно идти? И собирать подберезовики с подосиновиками?
Даша показала свою находку. Насчет подосиновиков как пожелают папа с мамой. А подберезовик, вот он!
И вот уже горит возле дома огонь, и варится в котелке суп. Где взяли воду? Так ведь река невдалеке. На верхней Волге струи быстрые. Играют себе на перекатах, журчат  –  веселые, звонкие, чистые. Хорошо их слышно. Если они приглашают подойти, то почему взять и не подойти?
Варится грибной суп, булькает. 
Приправа для него?  Нашлась в одном из кармашков большого рюкзака. Там у мамы пакетики, в них  -   сушеная морковь, и картофель, и соль, и  перец.
Путешественникам, между прочим, совсем  необязательно ходить в столовую. Они могут   и сами устроить себе приличное застолье.    
Даше интересно, как мама готовит любимое папино  блюдо.    Стоит и смотрит  -  что у поварихи там выходит?
У той как надо, так и получается.
Будьте, путешественники, спокойны. Если кому остаться в обиде, то никто не останется. Потому что есть  умельцы. И есть  приправа.
Глядит Даша внимательно, молчит, а про себя думает:
«И к тому же хороший имеется у нас гриб. Большой и красивый».
Всыпала мама в котелок сушеную морковку, и лук, и картофельные подсушенные ломтики.
Все остальное из пакетика тоже всыпала. Пусть подогревается, кипятится. Пускает пузыри и бурчит.
Когда в котле достаточно побулькало, повариха опустила  туда ложку, попробовала бульончик на вкус. Чуточку подсолила. Поморщиться не поморщилась, а только удивилась. Неуж-то всё готово?  Если всё в порядке, тогда  можно кое-что сказать. Она взяла и решительно объявила:
-  Обед сварился. Прошу к столу.
Сели проголодавшиеся путешественники под сосной,  стали угощаться, похваливать суп. Папа заметил:
-  Отлично. Нет никаких сомнений.
Ложкой Даша выловила кусок гриба, ломтик картошки. И морковку попробовала, и красивый душистый навар не забыла отведать.  Однако перчик  жевать не стала. Ей другое понравилось:
-  Мой подберезовик был большой и красивый. А уж  какой получился вкусный! Спасибо, мама.
В то самое время, когда путешественники хлопотали  на лесной      поляне, с лягушонком, жившим у реки, приключилась ужасная история.               
Захотелось ему погулять. С болотными жителями это иногда бывает  -  выберутся на травку, прыгают куда  глядят глаза.
Вот лягушонок посмотрел сюда, посмотрел туда  и стал размышлять:
«Что за мрачное место тут, возле реки, в прибрежном болотце. Густая осока. Неба из-за нее не видно. Сыро и тихо. Никто в гости не зайдет». 
Выбрался он на желтый песочек. Потом на рыжую тропу. И направился  -  куда б вы думали?  -  прямиком в  лес.   Прыгал, прыгал. Притомился, сел под ореховым кустом, тяжело дыша. Непростое дело  -  обычным прибрежным  лягушкам прогуливаться по густым лесным зарослям.
Откуда ни возьмись -  корова.
То ли отбилась от стада, забрела случайно в орешник с клеверного пастбища. То ли просто решила пройтись по лесу. Кто ее знает?
Идет себе. Смотреть не смотрит, куда ставит ноги, а шагает и шагает неспеша вперед. Свои у нее желания: хочется, конечно, и травку пощипать, и не против она ветки пободать играючи.      
Корова  делает что хочет, а лягушонок не знает, как от  нее упрыгать. Идут на тебя четыре ноги, и все жуть какие  огромные.  Что теперь делать?! Он  -  сюда. И она  -  сюда. Он  -  туда.
Вроде бы она идет спокойно,  шагает неспеша. И вдруг копытом  -  бух! Ножищей чуть его не зашибла. Тут уж ему соображать некогда. Сломя голову кинулся прочь,  в сторону, подальше от хвостатого чудища.
Может, какой теленок и развеселился бы, видя всё это, а лягушонок чуть не  помер со страху.  Корова подняла голову с тяжелыми гнутыми рогами, посмотрела налево, потом  -  направо. Все спокойно. Нет ни пастушеской собаки, ни пастуха с кнутом.
Что это глупый лягушонок бросился упрыгивать? Ишь, как лапки засверкали! Быстрый он, этот маленький зеленопузик. Однако не  к  месту  и  не  ко  времени тут распрыгался.
По лесу туда-сюда скакать ведь тоже надо с умом. Это вам любой теленок скажет. Запнуться здесь, в кустах,  -  самое пустячное дело.
Поберег бы лапки, малыш!
Поглядела корова по сторонам, снова опустила  голову. Опять принялась щипать траву.
Прибежал лягушонок домой.
Уже стемнело. Обитатели прибрежного болотца пели песенки  -  взахлеб квакали. Стал малыш рассказывать про свое приключение. Родственники разволновались. Гвалт поднялся на всю округу.
Проснулась в домике Даша. Выглянула наружу. Ой, как вокруг все по-волшебному красиво!
Ночь  -  теплая, душистая. В просвете между сосен виднеется река. Она под обрывом изогнулась серебряной дугой. Мохнатые ветвистые деревья по-над рекой замерли. На  их макушках поблескивают звезды.             
И что теперь сказать об ужасной болотной истории?
Ай, да лягушонок! Молодец какой, этот малышок! Если б он по лесу не бегал, не пугал родственников своими страшными приключениями, то и Даша не проснулась  -   не узнала бы. Чего? А того, что распрекрасно-чудесные ночи бывают на верхней Волге. Вот чего!
               
*      *      *

Сидели Маруся и девочка за раскладным столиком. Ничем особенным не занимались  - не обедали, не рисовали  и не читали книжку.
Просто посиживали. Первоклассница велела Марусе погреться на солнышке. Потому что летнее тепло всем приятно. И  -  полезно.
Слушали они, как ветер шумит в кронах высоких сосен. Хотелось, конечно, увидеть среди веток белочку. Но чего не было наверху, того не было.
Где-то вдали стучал дятел. Бил твердым клювом по деревяшке. Однако непросто это  -  приметить в сосняке  осторожного дятла. Устанешь бегать за ним по лесу.
Посиживают  себе  они.  За быстрыми птицами  -  хоть  поющими, хоть не поющими  -  вдаль не убегают, а солнечные лучики греют их, прибавляют здоровья.
Трава щекочет Даше пятки. Листочки пышной ветки  путаются в волосах и щеки гладят, словно ласковые руки мамы.
Глянь  -  подлетает воробей. Сам серенький, головка темная,  а ножки тонкие. Рядом с Марусей он пристраиваться не стал. Здесь понравилось ему другое  -  сидеть на соседней березе.
Облюбовал себе сучок. Зачирикал:
-  Чи-то? Чи-то?
Не отказывается он вести с девочкой разговор. Ему там удобно  -  среди пышных веток. Можно хоть гусеничку найти, хоть поглядеть  на тихих подружек. На эту рассудительную первоклассницу, на ее Марусю, пусть не очень разговорчивую, зато послушную.
У них какие возле столика дела? Что за игры? Давайте лучше все вместе посмотрим друг на друга. Поговорим о книжках. Или о погоде.
-  Если желаешь с нами беседовать,  -  сказала Даша воробью, - то говори по-другому  Не «чито», а что. Понял? Прыгаешь  по веткам и неправильно выражаешься.
Не хотелось ему по-другому беседовать. Он продолжал свое:
-  Чи-то?
Раз он такой упрямый, то девочка и  Маруся  не стали с  ним спорить.   
-  Что здесь делаем?  -  пожала плечами Даша. –  Желаешь спросить, чем занимаемся? Погода хорошая. Солнышко приятно греет.
Она посадила Марусю поближе к себе. И та хлопнула красивыми глазками. Почему не хлопнуть охотно, не согласиться немедленно? если смышленая первоклассница права?
Даша продолжала негромкую вежливую беседу:
-  Мы ели землянику. Теперь так сидим. Потому что съели все ягоды. Съели также хлебушек со сгущенным молоком.  Вот   лишь корочка  осталась.
Воробей слетел с соседской березы. Сел без промедления на край стола. Без лишних разговоров схватил  хлебную корку, полетел с ней прочь. Потому что  -   можно вести всякие разговоры, а  прежде всего нужно корку утащить.
Часто-часто махал крыльями. Все же не смог улететь далеко. И так и сяк старается, однако дело не выходит. Он порх - вверх, а корка тянет его вниз, вниз. Он копошится, наддает крылышками,  да все без толку.
Тяжелая ведь ноша, и она себе на уме, тоже упрямая: не торопится  вглубь леса. Оттого воробей и притомился в два счета. Перестал порхать вверх-вниз. Вот что сделал: положил корку на ближний пенек. Лежи здесь, раз такая упрямая!
Сам примостился рядышком.
Теперь что предпринять? Пора дело делать  -  клевать хлебушек.
Да вот незадача с подружками. Вдруг они побегут отнимать корку?  Небось, она тут для завтрака никому не лишняя. Взглянул он искоса на Дашу. Сердито нахохлился. Шли бы вы все погулять куда-нибудь!
Конечно, тут каждый способен рассердиться. Они, которые сидят за столом, глядят сейчас на тебя в четыре глаза, а ты не знаешь ничего. Пора испугаться или не пора?  Можно располагаться на пеньке или как? Не будет беды, если обычному воробью взять и позавтракать здесь, прямо на поляне?
На всякий случай он взъерошил перышки:
- Не отдам корку! Чики-рики. И  чик-чирик!
Девочка неодобрительно посмотрела на него. На такого делового. При этом не очень вежливого,  слишком ершистого.
-  Хлебушек мой. Ты его без спроса взял. Поэтому тебе  можно  взъерошиваться  потише.    
Крутил воробей головой. Слушал, но, кажется, не соглашался. Готов был вовсю расчирикаться.
Первоклассница сказала Марусе:
-  Давай покажем ему сегодня пример хорошего поведения. Видишь, какой он голодный?  Давай пожалеем его.      
Она взяла Марусю на руки, и та согласно хлопнула  соломенного цвета ресницами. У послушной благоразумницы не было  возражений. Если б  могла, то обязательно сказала: если уж ему невтерпеж, пусть его  -   кушай, воробышек. Веди себя поспокойней, а мы с первоклассницей не жадные.
Девочка погладила Марусю по голове: очень хорошо у тебя получается, чтобы глазками хлопать вовремя.
А птичке было сказано:
-  Пожалуйста. Можешь кушать себе на пеньке. Мы земляники наелись.
Покрутился воробей возле корки так и сяк. Помахал хвостиком и так, и напротив эдак.  Поглядел на подружек глазом-бусинкой. Ничего особенного не высмотрел.
Девочка сидит смирно.  Руками не машет,  ногами не болтает.
Не вот тебе кричит, не вот тебе капризничает. Ой, да ведь можно ее не бояться ни чуточки! Она, видимо, вежливая, спокойная, и нет у нее привычки обижать лесных пташек.
Начал воробей завтракать.
Клюет корку. Знай себе похваливает хлебушек:
-  Чик! Чик и чирик! Чики-рики, чик-чирики!            
Так разошелся, что нельзя не улыбнуться. Какой чудак!  Разве бывают путешественники жадными и злыми?  Не для того они ищут новые интересные места, чтобы там злиться весь день.
На верхней Волге солнечные лучи уж очень нежные. Ветерок среди сосен ласковый  –   ласковей и не бывает, наверное. Всё здесь учит путешественников быть внимательными и добрыми.
               
*     *      *

Ходить по косогору неудобно. Если  найдутся недоверчивые граждане, пускай пойдут и проверят. Папа объяснял Даше: здесь того и гляди упадешь.     Он ей говорил: я возьму и спрыгну, чтобы скорей добраться до реки, а ты не сможешь.
Она  -  ему: смогу!
Пошла, проверила.
И что поняла? Ой, дорогие  путешественники, ищите лучше подходящую тропку. Это очень полезно. Особенно, если у вас коротенькие ноги. Даша  так и сказала Марусе:
-  Нет ничего хуже высоких косогоров. Ты ни о чем плохом не думаешь. Идешь себе, идешь. А потом начинается всякое.  Нельзя нам с тобой, Маруся, не слушаться папу и ходить по высоким обрывам.
Правильно!  И  папу не мешает послушать. И береговые кручи  -  не самое лучшее место для прогулок.
Ты себе тихонько спускаешься. Понимаешь, что надо  быть осторожней.
Но вдруг  -  кувырк.
Если ноги короткие, им  каждый бугорок или ямка  страшны. Ничего не успеваешь понять, а уже катишься вниз. Дальше получается вот что. Кусается крапива. Кусты царапаются. Репейник цепляется и цепляется.
Конечно, шепнешь Марусе:
-  Глупенькая. Кто тебе сказал, что горошком катиться по горке  приятно?
Да, придется теперь ей потерпеть -  надо расчесать   волосы. Нельзя  быть растрепой.  Даша уверена: несколько минут, и Маруся опять будет красивая.
Затем первоклассница стала думать.
Думала, думала и придумала: надо что-то делать. А если что-то делать, то обязательно с помощью лопатки. Так получается быстрей. И стала она копать косогор  своей лопаткой.
Папа увидел, удивился и спросил:
-  Ты что это затеяла?
-  Делаю лесенку,  -  ответила Даша. -  Чтобы можно  было ходить по ступенькам. Вверх и вниз по здешней горке. У нас в школе три этажа, много лестниц.  Все ходят, и никто не падает.
-  Ишь, ты!  -  покачал он головой.  – А ведь верно. Со ступеньками будет нам куда лучше.
Пока Даша воевала с травой, он сходил за своим, более  подходящим инструментом. Принес туристический  топорик. И лопату с коротким черенком. Она у папы настоящая, с железным лезвием, которым удобно копать глину.
-  На вот тебе настоящую крепкую лопату,  - сказал  Даше.  -  Эта будет поострей.
Сам пошел в кусты, что росли  вверху обрыва. Нарубил там кольев. Ими он решил укрепить ступеньки.
Теперь они стараются вдвоем.
Если глянешь с верхушки холма вниз, то видно: ступенек становится все больше и больше. Растет лесенка-чудесенка. Потому она чудесенка, что растет сверху как раз  вниз, к речному урезу.
Быстро дело спорится.   
Здешние строители -  как только приехали  -  поставили непромокаемый дом. Сумели развести огонь в очаге, себя накормили и подкормили  кое-кого. Хотя бы воробья.
Понравились им творить чудеса, вот и  решили: будет здесь на берегу новое сооружение. Удобная лестница!
Хлопотливый народ, эти путешественники. Мало им  -  на солнышке загорать, собирать грибы. Взялись выращивать  лесенку.
Теперь спускаются они по косогору вниз, по дороге знай себе забивают в землю колья, делают ступеньки. Даше очень понравилось трамбовать глину. Она высоко подпрыгивала. Шлепала сандалиями по мягкой земле.
Папа подпевал первокласснице. Не в том смысле, что песенки мурлыкал. А в том, что подпрыгивал тоже.
Сапогами  -  бух!
Бух да бух!
Стали  ступеньки  твердыми.  Такими    прочными,  как  в  Дашиной
школе. Подросла чудесенка-лесенка. Протянулась по холму сверху как раз вниз.    Сосны и березы  глядели  на  удивительную  стройку. Когда закончилась она и прилетел с реки ветерок, одобрительно закачали ветками. О чем стали шептать?
Наверное, о том, что думали. А думали скорее всего вот о чем: молодцы они, эти старательные путешественники. Хорошее сотворили дело для себя и для других людей.
Теперь стало  так.
Захочет папа ловить рыбу на удочку  - спускается по крепким, настоящим ступеням. Надумает мама искупаться  -  идет вниз по лестнице к реке.
Что делают  подружки, Даша и Маруся? Они, если пожелают, за папой прыг-прыг. Могут свободно  -  прыг да прыг!  -  и за мамой скакать тоже.
Всем удобно. Все довольны.
               
*     *     *
    
До чего же хорошо на верхней Волге! Небо голубое. Река синяя. Песок желтый. Лес зеленый.
Девочка бежит по ступенькам к воде. Сегодня  -  постирушка.
Мама полощет, отжимает Дашины трусики.  А что делает первоклассница?  Не забывает она про наряды  Маруси  -   отмывает на отмели то, что запачкалось у бедняжки.               
Тем временем Дашину майку, испачканную в песке, мама старательно мылом  -  трет, трет! Стирает то, что носит дочка, а та  -  наряд  подружки, той самой, которую зовут Маруся. Она обычная старая  кукла, но всё равно хорошая подружка, вот так!
Пусть маечка малюсенькая у нее. Всё же полагается быть чистой и ей тоже. Надо обязательно постирать Марусины вещички. С настоящим мылом? Не бывают на верхней Волге постирушки без настоящего, без большого куска хозяйственного, очень мыльного мыла.
Даша старается  -  трет и полощет маечку. При этом не забывает поглядывать на маму.
Та очень ловкая. Ни чуточки не устает  -  охотно дает белью самую чистую, самую завидную чистоту.
Она знай себе мылит, трет и полощет. Постепенно вода на отмели становится пенистой и мутной: тут река медленная, из неглубокого затишка уходит муть неохотно. Тогда мама идет выше по течению. Находит себе солидный камушек.
Он большой. Красновато-серый, будто кора старой сосны. Верхушка его плоская, с зелеными пятнами сырости.  Пусть он страшновато зеленый  поверху. Но все же стоять на нем можно. И полоскать белье даже удобно. Ты не упадешь  в воду. Потому что камень большой плоский и под ногами не шатается.
Идет постирушка.
А река  -  быстрая, с завитками блестящих струй  - легко уносит вниз по течению мыльные следы. Ты знай себе полощешь и отжимаешь белье. Все равно возле камня течение прежнее: звонкое и чистое. Маме нравится тут стоять. Она поднимает лицо, улыбается Даше.
Та  -  невдалеке.
По колени забралась в воду. Брызжется! Визжит!  Ей весело. Это же праздник, а вовсе не скучная стирка белья. Разве непонятно белым тучкам? Ласточкам? Соснам на откосе?
Всем всё понятно. Дашина радость не в диковинку. Ведь приезжают путешественники на верхнюю Волгу, не ленятся. На байдарках здесь ходят. И рыбу ловят, и постирушками иногда занимаются. Если вода теплая, с удовольствием  купаются. Некоторые даже визжат, поднимают брызги. Как же без этого?!
Наверное, потому и солнце на небе стоит высоко. Улыбается лучисто, приветливо. Оно такое  -  ему хорошо, когда людям хорошо. А река тут ни капельки не строгая. Не пошла пеной возле большого зеленого камня. И не замутилась. Не взбурлила возмущенно.  Гляньте  -  вода чище чистой. Прозрачная она, и каждая песчинка на дне видна.
Теперь вот мчится по стремнине моторная лодка. Ей путь свободен. Хоть вверх по течению, хоть вниз.  Куда летишь, моторка-тараторка?  Нет от нее ответа. Мчится, будто ветер.  Хочется долго смотреть на быструю лодку. Весело вздымает она буруны за кормой. И глядеть на нее…
Ой, весело первокласснице!
Мама хотела возвращаться к палаточному домику, но вдруг нагнулась, взяла что-то в воде.
-  Что там нашла?  -  крикнула ей Даша. Со своей подружкой подошла посмотреть. Зря мама разве нагнется?
-  Гляди,  -  та протянула сложенные ладони.
Как в маленьком корытце, плавала там рыбка.
Даша покачала головой: есть в школе живой уголок с кроликами, ежом и говорящим вороном, но жалко, что нет ни одной рыбки. Почему на верхней Волге эта  дается в руки сама? Наверное, очень устала.
-  Еле шевелит хвостиком. Убегала от зубастой щуки изо всех сил, да?
-  Может быть, и так. Ей здесь раздолье, охотнице за рыбной молодью. На глубине  будет отдых, а на мелководье  - всегда  обед. Щука ведь хищница.
Рассердилась девочка на прожорливую рыбину. Не первый раз слышит, как охотится зубастая на плотвичек. Обедает себе сколько хочет. И нет спасения от нее даже на отмели. Ух, нехорошая охотница-щука !
Вырастила сильный хвост, и когда кинется на малька  -  тому очень трудно уплыть в безопасное место.
-  Понимаешь, Маруся, плотвичке надо всегда  крепко думать. О чём? О том, чтобы скорей уплыть, спрятаться от щуки. А если мало подумает, то много придется туда-сюда бегать.
Что верно, то верно. Легко далась малышка маминым ладоням. Но почему? Потому что была очень усталая.  Зубастая  обжора загоняла -  до полной усталости. И если б не Дашина мама…
Взяла девочка палку,  бросила в воду:
-  Уходи, разбойница!
Раздался плеск, пошли по отмели круги. Молодь, плавающая у берега, юркнула прочь. Рванула кто куда, но большинство  -  на середину реки. Даша пустила пойманную плотвичку в мелководный залив:
-  Не бойся, маленькая.      
Рыбка поплавала. Осмотрелась. И виль, виль хвостом  -  скрылась в ямке. Рада-радешенька, что избавилась от страшной щуки.
Не золотая была рыбка  -  обыкновенная. И ничего девочка не просила у нее.
Зачем просить? У Даши все есть.  И небо голубое. И тучки белые. И песок желтый. И лес зеленый.
               
*     *      *
            
Теплый был вечерок. Тихий.
Даша и мама сидели  под сосной. Лавочку там папа сделал  -  вкопал  ее в землю на краю обрыва.
Видно отсюда очень далеко. Если налево посмотреть, то  -  два речных поворота в верхнем течении. А глянешь направо  -  приметишь три поворота в нижнем течении реки.
Правый берег крутой. Он поверху сильно порос молодым сосняком. Понизу был ольховник. И много там росло травы с рыжей студеной водой в низинках.  Гораздо ниже левый берег. Он весь утопал в нежнозеленых волнах ракитника.
Даша сидела рядом с мамой и молчала. Набегалась за долгий день. И в елочки надо прогуляться, набрать маслят, и нужно спуститься по лестнице, чтобы искупаться. Не мешает также помочь маме с постирушкой. Столько всего переделаешь  -  к вечеру  гудят   ноги.
Они гудят, а тебе все равно хорошо. С удовольствием посматриваешь на зеленые дали и помалкиваешь на лавочке.
Мама обняла Дашу, тихонько запела:
               
Издалека долго
течет река Волга.
   
Дочке уютно под теплой доброй рукой. Она крепче  прижимается к маме.
Высоко-высоко, по верхушкам деревьев, шел ветер.  Как Даша узнала об этом?  Шишки падали  -  тук, тук. Порывы неугомонного ветра налетали снова и снова, и тогда раскачивались, тряслись ветки над отдыхающими путешественниками.
Один подарок попал девочке в плечо. А еще один угодил в коленку. Нужны вам, граждане, тяжеленькие гостинцы с неба или не очень, но получайте!  Шишки летели часто. Тук  -  по толстому корню, вылезшему на тропку. Тук  -  по лавке.      
И опять девочке  -  пожалуйста, получай.
Одна из шишек вполне могла попасть  Даше по макушке. Кому это понравится? Нет уж, никому не нужно, чтобы тут сыпались увесистые подарки. Мама посадила дочку на колени. От обстрела спрятала. Поскольку слишком  много ненужных гостинцев.
Вечером что бывает по обыкновению?  Солнышко заходит. Скатывается в лесные урочища. Ближе к вечеру небо синеет. Потом становится лиловым. И  даже фиолетовым.
Сейчас над рекой всё меньше света с каждой минутой. Однако еще не стемнело полностью. Не накатила пока черная темнота, хотя сумрак начал ползти из дремучих оврагов.
Время идти спать.  Вот только не хочется уходить с берегового откоса. От лесенки-чудесенки. От закатных облаков, замерших над сосновым бором, над речной стремниной.
-  Давай еще посидим,  -  сказала Даша.  -  На лавочке. Хоть полчасика.
Мама склонилась над ней. Новую запела песенку? Нет, просто погладила по голове:               
-  Смотри,  быстро смеркается. Засиживаться на берегу не стоит.
-  Чуточку можно подождать?  -  просительно сказала первоклассница.  -  Осенью пойду в школу. Стану всем рассказывать, как хорошо на  Волге. Утром, днем и вечером.
-  На реке хорошо. Но задерживаться не стоит.  Становится темно.
Вздохает Даша:
-  Пять минут.
-  Ладно. Жду пять минут.
Даша думает: «Наверное, зайчата любят бор тоже. А чего  не любят  тоже?  Когда шишки летят на голову  -  не любят.»   
Всё время падали, падали сверху гостинцы, и было понятно, что не дождешься  от них остановки. Обязательно пожелают угостить!
Если кому интересно знать, чего не любят маленькие зверушки, то  - пожалуйста. Неожиданных подарков. Что приятного, когда они  зайчатам стукают  по  макушкам?  Малыши возьмут и скажут: «Мы не белки, нам не нужны сосновые шишки».
Вот бы узнать, как прячутся маленькие зайчата. Они ведь не глупые. У каждого из них обязательно будет желание  прикрыть макушку. Как им себя прикрыть?  Сразу не догадаешься. Лучше всего спросить маму.
Та подумала и  сказала так:
-  У всех малышей есть родители. Они позаботятся о зайчатах. Не беспокойся.
И Даша перестала беспокоиться. В лесу так устроено, что медвежата прячутся от нежданных гостинцев… где? Возле медведицы. А лисят заслоняет собой лисица. В  сосняках и ельниках  все устроено прекрасно, пусть и падают время от времени  шишки.
Многое теперь удастся  рассказать в школе. Хоть про зверушек,  хоть про птиц и маленьких плотвичек.
               
*     *      *

Шли себе дни и шли. Кончалось лето  -  по вечерам  туманы становились все гуще.  Заметно холодней была роса. Зачастили дожди. Грибные сменились проливными, грозовыми. Того и гляди придут осенние  ливни.
Даша и папа придумали: возле полотняного домика должны быть уютные зеленые кустики.
Первоклассница объяснила Марусе:
-  Будет новое лето. Если снова приплывем на катере, то обязательно придем на  любимое место.  Сможем ли  найти? Наши посадки подскажут.
Тем временем белые речные косы потемнели, они уже не успевали впитывать влагу. Песчинки слиплись. Ветер больше  не мог  гонять их по берегу. А ведь раньше верхушкам травы лишь успевай стряхивать наносы песка.                Все прибрежные растения набрали силу, даже осока стала толстой и жесткой.
Наступил последний день Дашиного лета. Лесной домик опять превратился в рюкзак, перетянутый двумя кожаными ремешками. Его надела мама.  А папа взял свой  -  тот, что побольше. Правда, очень теперь похудевший. Не осталось в нем ни муки, ни крупы. Ни сушеной  морковки,  ни перца. За лето все было подчистую подметено, а проще говоря  -  съедено.
Сзади Маруси и Даши горбился косогор с лавочкой и мохнатыми соснами. Перед девочкой был трап, круто поднимавшийся на борт катера.
Даша сделала один шаг. Другой.
Трап  скрипнул. Ему было тяжело. Если бы девочка была без Маруси, что ему подавать голос? Если бы не шли за Дашей мама и папа, что ему прогибаться? Все они поднимаются на борт, сейчас катер повезет пассажиров вниз по реке, в город. Путешественники уезжают.
Придется кое-кому потерпеть, поскрипеть. Трап терпит, хотя и гнется.
Однако девочке ничуть не страшно. Это ведь знакомый кораблик. Он свистнет и побежит вниз по реке  -  повезет папу, маму, Дашу и Марусю домой.
Катер отошел от берега, развернулся и быстро поплыл. Вот только забыл посвистеть. Наверное, капитан не знал, что девочке хотелось попрощаться. Да, нужно обязательно сказать «до свидания» поляне в сосновом бору, лесенке-чудесенке  и лавочке. А также березе, где посиживал   воробей прежде, чем стащить хлебную корку.
Попрощаться не мешает с рыбкой, спасшейся от зубов щуки. И с большим садом.
Там, где стоял полотняный домик, росли  теперь черемуха и рябина. Красная смородина, малина, земляника. Растения были найдены в лесу. В оврагах и на опушках.
Путешественники выкопали растения, перенесли их на  поляну, посадили в аккуратные ямки. Будет идти по сосновому бору человек, увидит необычный сад  -  обрадуется.  Он поест ягод, отдохнет и пойдет дальше, поминая добрым словом путешественников, не поленившихся оставить после себя  память. Малиновую и рябиновую. Смородиновую и земляничную.
Может быть, он даже воскликнет: да это просто волшебство какое-то!
А что? Пусть будет волшебство!
Это очень важно, чтобы не только птицам и зверям было хорошо в сосновом бору. И в ольховнике. И среди разных зеленых кустов.   
Сад на берегу реки -  это замечательно.
Всей земле будет лучше, если станет она большим добрыми садом. Ведь тогда людям станет хорошо повсюду. Хоть возле реки, хоть где-нибудь подальше. Разве не так?
Попросила Даша капитана корабля:
-  Свистните, пожалуйста.
-  Теперь, извините, свистка нет у нас,  -  весело сказал он.  – Переменилось кое-что. Имеем новый двигатель, а также  настоящий пароходный гудок.
И тут катер, быстро идя по речной стремнине, загудел:
-  До свидания!
Он уходил вниз по Волге. Из-за поворота, от обрыва с лесенкой-чудесенкой, донеслось:
-  До свида-а-а…





ФОТОСНИМОК

Я рогатая корова.
и хочу сказать вам снова:
пусть прозваньем просто Дымка.
Только вот на фотоснимке  -
уж поверьте вы словам  -
воли не дала рогам.
Знай, Танюша дорогая,
придержала ведь рога я.
Золотая ты  моя!
Любит кто тебя, как я?

Да, хозяйка, не случайно
я молочна чрезвычайно.


БОЮСЬ НЕМНОГО

Я усатый кот Емеля.
Не люблю, когда на велик
вдруг усядется Антон.
И помчится.
А вагон,
голубой вагон трамвая,
рядом  едет вдаль, играя
искрами на проводах.
Не люблю я это. Ах,
как люблю, когда Антоша
вдруг становится хорошим,
уходя послушно спать
вечером
в свою кровать!
Рядом я ложусь тогда,
забывая, что беда
бродит где-то по дорогам.
Я дорог боюсь немного.


ПЕСНЯ

Я, простите, канарейка.
Валя, мне попить налей-ка!

Я запеть всегда готова.
Только пусть водички снова
в клетку Валя мне нальет.
А не то умолкну. Вот!

Мне воды, простите, надо.
Но зато заботе рада  -
запою, и день-деньской
быть вам с радостной душой.


СОКОЛИК

Я каурый конь Соколик.
Обожаю луг и  волю.
А сегодня что жокей
говорит?
«Гони скорей!
Чтобы каждый здесь узнал  -
Федор выиграл финал!
И как новый чемпион
тотчас будет награждён!»

Объясняют мне зазря,
что отстать никак нельзя.
Пусть полны трибуны свистом.
Победить я должен  чисто.

И потом, в конце трудов,
Федор должен до лугов
допустить без лишних слов
своего коня.
Стало быть  -  меня.


МЫ БОДАЕМ!

Я коза.
Прозваньем  -  Светка.
И непрочь погрызть я ветку.
Но когда собака лает,
я её не понимаю:

- Это что еще за лай?
Ты со мною не играй!
На тебя рога наставлю,
и  -  вперед! Собачью стаю
разогнать могу рогами.
Мы совсем не пирогами
угощаем шутников.
Мы бодаем  -  будь здоров!






НЕВЕРОЯТНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
ОСЛА ТИМОШИ

/сказка/
-------------------


У веселого ослика -  настолько молодого,  что на капельку не старого  -  был чудесный дом. Дверь откроешь, и вот тебе уютная кухня. В ней стоял телевизор. Почему в кухне? Потому что других комнат в домике осла Тимоши  не было.
Однажды он сидел в домашней пижаме перед телевизором: пил чай из любимого стакана. И смотрел передачу о Кавказе.
Перед Тимошей расстилались голубые озера. Над водой клубились белые облака. В ущельях бурлили горные реки.
Молодому телезрителю очень захотелось отправиться в путешествие на Кавказ. Он повесил любимую пижаму на гвоздик. Выбежал из дома и вскочил в проходящий трамвай.
Тот ехал на железнодорожный вокзал.
Тимоша посиживал у окошка и негромко напевал только что сочиненную песенку.

Кто сказал, что у ослов
нет любви к походам?
Ездить я всегда готов к
черноморским водам.

Впереди него сидел Вольдемаров. Он слышал веселого осла и недовольно хмурился.
Тот продолжал потихоньку напевать.

Я любитель по горам
по высоким лазать.
А ходить по докторам
будет лучше разве?
Пусть здоровья мне прибавят
море и Кавказ.
Я готов Кавказ прославить
много-много раз.
Мне с горами поболтать
хочется, а как же?
Может, то – что надо знать! –
горы мне расскажут.
Ну-ка! Выдайте секрет.
Как бы мне суметь –
жить премного-много лет
и не постареть!?

Трамвай поскрипывал. Тимошу покачивало.
На свою беду он нечаянно задел плечо пассажира, что сидел впереди. Вольдемаров был неуживчивым человеком: всегда хмурился, вечно был чем-то недоволен.
Он вскочил и воскликнул:
- Ах, тут еще толкаются! Вот и верь после этого в добропорядочность ослов!
Оправдываться когда? Трамвай уже катил по привокзальной площади. Молодой пассажир крикнул, соскакивая с подножки:
- Если желаете убедиться в моей порядочности, следуйте за мной. Я отправляюсь на Кавказ.
Бедный, бедный -  молодой и веселый осел! Он не догадывался, как дорого ему обойдется шутка.
Услышав слова Тимоши, неуживчивый пассажир сверкнул глазами и выпрыгнул из трамвая на ходу.
Осел спешил к железнодорожной кассе. Там он купил билет. В ларьке запасся кулечком слив на дорогу. И побежал к поезду.
Где был в это время Вольдемаров, постоянно хмурый, вечно чем-то недовольный.? Он прятался за толстой мороженщицей. Когда Тимоша пробегал мимо, неуживчивый человек толкнул ему навстречу тележку с мороженым.
Та очень крепко наподдала ослу. Он полетел далеко. А сливы – еще дальше.
Мороженщица что сделала? Ахнула и стала недоуменно разводить руками.
Тимоша ее успокоил: не в сливах счастье. Оно гораздо всё-таки дальше. На Кавказе.
Вольдемаров под шумок проник в поезд и там, продолжая хмуриться, потихоньку спрятался. Ночью, когда все пассажиры спали, хитрец выполз из-под лавки. Прошелся по вагону.
В тамбуре никого не было. Тогда он улыбнулся и дернул ручку стоп-крана. Поезд резко затормозил. С верхних полок полетели чемоданы.
Летели что большие, что маленькие, и один – особенно тяжелый – навалился на Тимошу. Еле вылез из-под него молодой осел.
Проводник почистил Тимошу щеточкой. Вежливо спросил:
- Как ваше здоровье, милейший?
- Превосходно, знаете ли, себя чувствую. Ведь несмотря ни на что еду на Кавказ.
- Люблю молодых пассажиров, - сказал вежливый проводник. – Никогда не жалуются на  дорожные неудобства.
Как поживал в это время Вольдемаров? Он перестал хмуриться и чувствовал себя совсем неплохо.
Довольно потирая руки,  сидел на крыше вагона. Лицо обдувал встречный ветерок. Неуживчивый человек хвалил себя за находчивость и бормотал:
- Здорово я подкузьмил тебя,  пассажир, не требующий особых удобств!
Когда Тимоша увидел вблизи кавказские горы, они поразили его. Какие высокие! Какие красивые! Он раздобыл палатку и немедленно отправился в путешествие по рекам, ущельям, вершинам.
Устав, молодой осел забрался в палатку. И мгновенно заснул
Тем временем Вольдемаров зачерпнул воды из ручья. Начал поливать путешественника через дырочку в палатке. При этом он завывал, изображая бурю. Но Тимоша безмятежно спал.
Наконец, поливальщику надоело выть.
- Чтоб мне такое придумать? – сказал сам себе.
И сам себе ответил:
- Надо что-нибудь сногсшибательное.
Он быстро полез по камням в гору.
Увидел здесь ручей. Его перегораживала запруда. Овцы, пасущиеся на лугу, приходили сюда, чтобы напиться чистой воды.
«Пастух найдет новый ручей для своего стада» - подумал Вольдемаров. И тут же принялся вытаскивать из запруды камни. Зачем? Пусть вода хлынет вниз. Туда, где спит молодой осел – усталый, но счастливый.
Поток зашумел, кинулся по горному склону вниз. Палатку сорвало и понесло, будто бумажный листок.
Еле успел Тимоша ухватиться за колючий куст среди скал.
Ветки нагибались всё ниже, однако бодрый путешественник не собирался их отпускать. Держался крепко.
«Упасть никогда не поздно, - думал молодой осел, который любил веселье, а противную грусть не любил нисколько. - С какой стати мне торопиться?»
Что делал Вольдемаров? Он тихонько полз сверху вниз. Добрался до куста и незаметно подрезал ножом корни. Вместе с зелеными ветками Тимоша полетел в воду.
Быстро понесло его. Вынесло потоком в открытое море. Оказался Тимоша неожиданно для себя далеко от берега.
На горизонте был виден большой пароход.
- Добрый день, уважаемый капитан, - сказал молодой пловец.  -  Интересно, вы меня замечаете?
Капитан поднес к глазам бинокль.
Кажется, непорядок среди волн. Как не заметить пловца? Ясно - никак тот не ожидал очутиться в открытом море, далеко от берега.
- Стоп, машина! – приказал капитан. – Шлюпку на воду!
Команда молодцов-матросов, сверкая веслами, отправилась к ослу на помощь. И вот Тимоша, который не любил грустить, стоит на палубе. Он благодарит капитана:
- Буду чистить картошку на камбузе с утра до вечера.
Услышал его слова бравый кок. Сказал:
- Зачем нам столько много? Хорошо для команды и так, если будет овощной заправки на один котел.
Тут же дал пассажиру ведро с картошкой, ножик и клеенчатый передник.
Без возражений Тимоша пристроился у борта с овощным ножом.
Работа у него спорится. Вот уже всё почищено. Теперь можно и подремать – разморило молодого путешественника на солнце.
По канату, свисавшему с борта, на корабль забрался ловкач Вольдемаров. Засмеялся:
- А вот и я!
Увидев осла, сказал недовольно:
- Какой еще сон посреди ясного дня?!
Подкрался к Тимоше, высыпал почищенную картошку в море. И  немедленно спрятался.
Вышел на палубу кок. Поглядел в пустое ведро:
- Нет, мне такого помощника не надо. У молодца великоват аппетит. Пусть идет к  боцману.
Тот сразу же дал Тимоше тряпку и швабру.
Матросы драили палубу. Молодой пассажир им помогал. Боцман пел бравую песенку:

Чистота на корабле
боцману приятна.
Швабру двигай – не жалей! –
вперед и обратно.
Воду лей, поторопись
навести порядок.
То не боцмана каприз –
все порядку рады.
Шевелись живей, ребята!
Хвост держи трубой!
Три компота, два каната,
якорь запасной!

Под эту бравую песню путешественник весело драил палубу. У него получалось очень неплохо – как у настоящего матроса.
Плавание подошло к концу.
За хорошую работу капитан преподнес Тимоше полную морскую форму, морской бинокль и сундук для хранения подарков.
Перед выгрузкой на берег сундук стоял на палубе.
Его приметил Вольдемаров. Подумал: «Вполне подходящий ящик!»
Сдав сундук в багаж, молодой осел, который по-прежнему  грустить не любил нисколько, поездом поехал домой. Не убавить и не прибавить, а только очень он соскучился по родным местам.
Добравшись до своего маленького домика, он охотно развеселился: надел любимую пижаму, запел песенку. Потом налил в любимый стакан чаю и сел перед телевизором.
Ему осталось лишь распаковать багаж.
«Успею еще» - подумал он и стал смотреть все передачи подряд.
В  это время  сундук начал подпрыгивать.
Что это с ним случилось?
Пришлось веселому ослику заняться багажом. К своему удивлению он обнаружил в сундуке худого и оборванного бродягу.
После путешествия Тимоша научился  ничем не выдавать своего удивления. Поэтому он просто вежливо поздоровался:
- Здравствуйте, уважаемый пассажир трамвая. Рад видеть вас снова. Как дела?
Вольдемаров – это был он – вылез из сундука. Хмурясь, направился к двери.
-  Мои дела в полном порядке. Уверен, что ваши куда хуже.
- Вы ошибаетесь, - сказал молодой путешественник. – Я привез кучу замечательных подарков.
Тимоша любил смех. Сообразив, что ситуация получилась веселая,  он медлить не стал  -  громко засмеялся.
Вольдемаров, не слушая возражений, убежал. 
На трамвай торопился?
Скорее всего так оно и было. Но ко всему прочему он большой аппетит нагулял. А сильный аппетит… Он любому хмурому человеку выговаривает такие наказы, что  обязательно захочется побежать.  Куда-нибудь поближе к обеденному столу.
Хмурый человек тоже готов от души  повеселиться,  особенно  -  поесть.

               




РЕЗИНОВЫЙ КИТ


Он зеленый,
этот кит.
На ковре лежит  -
молчит!

Ты на стул
его положишь –
он молчит
на стуле тоже.

Он молчит
и на столе –
хоть водой
его полей.

Тёмка
от кита в отчаяньи:
тот везде
хранит молчание.

Молчуна
легко спасти.
В ванную
скорей пусти.
               
Разреши
ему поплавать.
Он на то имеет
право.

Поплывет –
и засвистит.
Бултыхаться 
любит кит.

Он теперь
молчать не станет.
Пусть
купается он в ванне
вместе с Тёмкой,
а потом
обсыхают пусть
вдвоём.

               
ПОЧЕТ

С бабушкой
шагает Тёмка.
Что в руках несет?
Котомку!
А корзинка –
у бабули.
Ноги Тёмкины
заснули?

Нет, он весело
идет.
Бодро
сумочку несет.

Есть
Темуленьке почет
у людей?
Пусть нет в помине,               
но зато
лежат в корзине
у бабули
крендельки
и с повидлом
пирожки.

Будет Тёма
попивать
чай с бабулей
вечерком.
И затем…
пойдет в кровать,
сон
придет к нему потом.

А почёт?
Когда он будет?

Докажи, Артемка, людям:
сумочку носить готов
каждый день
без лишних слов.


ПЛЮШЕВЫЙ МИШКА

У медведя голос
тонок?
Ох, поспорить
нам пора.
Вот кричит
по телефону
Тёмка бабушке:

- С утра
Мишка я! Медведь!
Я Мишка!
Не боишься ты
меня?

- Тёмочка!
Ты громок слишком.
Как, медведь, тебя
унять?
Ты мне кто?
Лесной вельможа?
Спрятаться в шкафу,
быть может?


Тёмкин друг
всё это слышит.
На шкафу он
еле дышит.

Плюшевый
молчать привык.
Не кричали б
лучше вы!
               
               
ОБУВАЙСЯ, ДЕД!

Тёма
дедушке звонит.
Голос мальчика 
звенит
громкой, радостной
струной.
Сообщает
внук родной:

- Приезжай, дедуля,
к нам
и скажи
всем докторам,
что давно
твой внук здоров.
Прыгать
с дедом он готов
у окошка.
На диване.
В коридоре.
Даже в ванне,
лишь бы теплый душ
включили –
душ включили,
не забыли.

Надевай ботинки,
дед!
А бабуленьке  -
привет!




 
АРТЕМКА, САШОК И ДРУГИЕ

/рассказы/
------------------



ДУБКИ

Жил Аниска на степном хуторе. Пошёл как-то в гости к бабушке, что жила на другом хуторе.
Идёт по степи, видит: поодаль дубок растёт. Дай, думает, подойду, посмотрю, есть ли на нём жёлуди.
Пошагал не спеша. Хорошо ему шагать по степи, где полно птичьих песен. Тут и жаворонки заливаются и другие певцы стараются.
Видит он небольшой распадок, в нём ручеёк журчит, как весёлая птица. Спустился вниз, походил вдоль ручья, а когда поднялся, впереди уже не было дубка. Решил, что тот почудился ему и надо спешить дальше. К бабушке в гости.
Бежит и видит впереди дубок. Не почудился он, выходит, а просто не дошагал до него Аниска.
Побежал он быстрей, но чуть сбоку - опять распадок.
И в нём звенит ручеёк - спешит по степи к большой реке.
Как было не послушать песенку ручейка?
Спустился, походил Аниска по распадку. А когда вышел, дубка впереди уже не было. Получается опять, что почудилось.
Да ладно, решил Аниска, чего не бывает в степи, когда солнце печёт и воздух жаркий? Тут всякое привидится.
Когда прибежал к бабушке, сразу стал рассказывать про степные миражи.
- Не было ничего! - сказала та. - Знаю дубки эти, что растут поодаль друг от друга. Ты бы по распадкам не прыгал да не мчался вперёд словно испуганный олень. Вот и оставили бы тебя в покое миражи.
Потом-то Аниска опять к бабушке ходил в гости.
Вполне можно ходить, когда знаешь про степные чудеса.
Можно даже послушать пение ручейков. А про чудеса рассказывать бабушке вовсе не обязательно. Она знает и про то, что есть, и про то, чего никогда не было. Кто лучше неё сказки рассказывает, а?


УТКИ  И  ВАСЕНЬКА

Пришёл Васенька на пруд. Начал туда-сюда бросать камешки.
На берегу всё больше трава, а такого, чтоб в пруд кидать… такого было совсем немного.
Пока искал камешки и палочки, прилетели утки и давай плескаться в тёплой воде.
- Ага! - сказал Васенька. - Вы мне как раз нужны! Сейчас весело будет. Сейчас попляшете!
Всё, что нашёл он, полетело в воду.
Уткам подарки были не нужны, и они улетели.
Васеньке что не понравилось? Никто на пруду не слушается. Не веселится.
Пошёл домой жаловаться на птиц.
Пожаловался маме. Она ему подсказывает: не стоит бросать камешки в птиц.
Тогда он стал говорить старшему брату, старшей сестре:
- Утки нехорошие. Плясать не хотят!
Обижается Васенька, а всем весело - нас бы сплясать попросил!
 

КОШКА
         
Однажды папа уехал на работу, мама ушла к соседям за молоком. Артемка остался один на даче. Вышел из дома на крылечко - тут откуда ни возьмись кошка. Смотрит, мяучит, есть просит.
Кошка чужая. Даже можно сказать, что неизвестно чья.
Но она голодная и её жалко. Молока не было, а что было? Вчерашние щи на плите и полбуханки чёрного в хлебнице.
Угостить?
Вынес щец в блюдечке и кусочек хлеба. Ешь, поправляйся, становись толще, Артемке не жалко.
Но та не желала становиться толще со вчерашними щами и черняшкой. Ей подавай молока. Смотрит, мяучит, есть просит. Дай, дескать, молочка, и я тогда сразу стану толще.
- Как хочешь, нет у меня, - сказал Артемка.
Пошёл и сел в саду на лавочке. Но уйти от кошки не удалось, потому что она тут же оказалась под лавкой. Смотрит, мяучит, есть просит.
Артемка спрятался от неё за сараем.
Кошка знать ничего не желает, тут же появляется рядышком. Смотрит, мяучит, есть просит.
Артемка понял, что от неё не спрятаться, потому что она голодная. И к тому же сильнее кошки зверя нет, разве не так?
Хорошо, мама пришла и дала ей молочка. А то со зверем, который сильнее всех на свете, не знаешь что и делать.
 

ГНУ

День был ясный. День был тёплый. И как раз в этот день пришёл Артёмка с дедушкой в зоопарк.
Тут если пожелаешь - катайся на тележке по кругу. Её возила маленькая лошадка.
Кроме того, на каждом углу предлагали скушать мороженое в вафельном стаканчике. И Артёмка два раза не отказывался, скушал всё, что было в стаканчике. Вначале в первом, а через полчаса и во втором.
И вот когда он досыта накушался, дедушку и внука увидела антилопа гну.
Она как только их заметила, сразу подошла к загородке и наставила на посетителей зоопарка огромные рога.
В животе Артёмки стала холодать. То ли от двух порций мороженого, то ли ещё от чего.
Во всяком случае, в этот ясный и тёплый день ему захотелось быть подальше от огромных рогов антилопы.
Он отодвинулся от загородки и сказал дедушке:
- Холодать стало. Давай пойдём домой. Мама, наверное, уже сварила суп на обед.
Дедушка удивился: какой аппетит у внука!
Но возражать не стал, потому что супа с утра не ел и мороженого тоже. В животе у него не было ничего такого - ни достаточно горячего, ни исключительно холодного.
И они отправились домой: проголодавшийся дедушка, Артёмка с хорошо накушавшимся, но захолоделым животом, а также антилопа гну, которой стало скучно стоять возле загородки и которая вернулась в свой домик под большой развесистой ветлой.
Дома Артёмка хорошо подумал, кое о чём догадался и так сказал:
- В зоопарке много страшных зверей. Но вполне можно гулять. Там есть мороженое в стаканчиках. И дедушка всегда рядом. Чего бояться-то?
А что подумала антилопа в своём домике?
Есть у неё рога - это всем видно. А есть ли у неё мысли насчёт мальчиков, охотно кушающих мороженое, - этого не видно никому.


ПЛОТ

Дом стоял на берегу ручья. Старший брат Пети наколол дров для печки, и мама стала печь пирожки. Одни - с капустой, другие - с мясом.
Петя подумал: "Брат не все чурбаки расколол. Если сколотить их дощечками, получится плот".
Взял четыре чурбака. Взял гвозди. Сколотил плот. Тащит его к воде, а брат - навстречу:
- Вижу плот. А где он пригодится - не знаю.
Петя удивился. Непонятно это разве?
- Он ещё как будет плавать!
- На реке, может, и поплавает. На ручье… там найдётся место лишь гусятам.
Ушёл брат. Не нужно ему колоть дрова, а нужно другое - пирожки. Те, которые с капустой, и те, которые с мясом.
"Ладно, - подумал Петя. - Плот подождёт, пока ручей сможет подрасти. А пирожки… нет, не станут они ждать".
Умный был Петя насчёт пирожков - хоть с капустой, хоть с мясом.
А насчёт чурбаков… на то старший брат есть, чтоб не смешить гусят, верно?


КОЛОБОК
 
У Саши был дружок. Если ему несколько раз крикнуть: Боколо! - он сразу подбегал и начинал прыгать вокруг ботинок. Почему?
Потому что у Саши было два ботинка - в одном никто гулять не ходит. Кроме того, Саша по-особенному кричал дружку. Вот так: Боколобоколобоколо…
И получалось: приглашают подбежать толстенького кругленького Сашиного дружка, чтоб немедленно кое-чем угостить.
Дружку было понятно, что его хотят видеть, раз так усердно кричат - Колобок, Колобок! Раз принесли из дома мясную суповую косточку. Раз охотно улыбаются и не против почесать у друга за ухом.
Потом они оба прогуливались вдоль по улице.
Саша ходил как полагается - в своих двух ботинках.
И дружок - как ему полагалось. Без ботинок.
Иногда они громко разговаривали.
И что бы ни говорил Колобку Саша, дружок всегда с готовностью отвечал:
- Тяв! Тяв!
Почему именно так? Потому, что ничего другого не приходило в голову.
Всегда ведь скажешь: так! так!
Всё правильно делает Саша, всё верно, когда приносит из дома суповую косточку и почёсывает Колобку лохматое ушко.
 

МЯЧ

Один берег озера был низкий, там росла густая трава. А другой, рядышком - высокий, где не было ничего особенно густого.
Но зато стояли ворота и можно было играть в футбол на песке. И папе, и Артемке.
Когда Артемка бил по воротам, в них стоял папа. Он ловил мяч руками, и у него это хорошо получалось. Любо-дорого было посмотреть на умелого вратаря.
Артемка решил, что можно посмотреть и на ловкого сына. Пусть папе будет тоже и любо и дорого.
Вот летит мяч. И Артемка его ловит?
Не успевает поймать. Тот крутится, весело прыгает. Улетает туда, где полно густой травы.
Второй раз летит мяч в Артемкины ворота.
Вратарю не мешало бы его поймать. Да не получилось так, чтоб ничего ему не помешало и чтоб папе было любо-дорого посмотреть.
Что-то Артемке помешало, и мяч весело упрыгал в воду.
Испугался вратарь:
- Ой, куда улетел!
Напрасно испугался.
Мяч крутится и весело прыгает? Значит, всегда готов попасть в ворота.
Улетел? Куда бы ни улетел, никак нельзя ему утонуть, такому прыгучему и весёлому.
 

ЯБЛОКО

С самого утра Саша ходит сегодня расстроенный.
Его угостили яблоком. Вот такое дали - большое и красное. Очень красное и, конечно, очень вкусное.
Он ещё и кусочка не откусил, а уже точно знал: угощение у него замечательное. Потому что не может быть невкусным такое спелое, большое и очень красное яблоко.
И чего ж тогда ему сильно расстраиваться?
Да хотя бы по той простой причине, что не было ничего похожего ни у папы, ни у мамы. Ходили себе без всяких подарочных яблок, как будто так и надо.
Они, ясное дело, не приставали к Саше. Не просили: дай куснуть разочек.
Но ему всё сильней хотелось, чтоб и у них были подарки. Большие и спелые. Красные и вкусные.
Вот так Саша ходил и расстраивался.
А потом… То ли ему надоело вот так попусту ходить, то ли надоело вот так расстраиваться - только он взял ножик и разрезал яблоко на четыре части.
Папа получил угощение. И мама - тоже. Папа сказал спасибо. И мама - тоже.
Теперь у Саши не было причины, чтобы ходить и без конца расстраиваться. Тем более что щенок Колобок от угощения отказался. И значит, сколько Саше досталось больших яблочных долек?
Целых две!
Незачем теперь было расстраиваться. Ходи себе счастливым: яблоко, поделённое на четыре части, оказалось очень большим и вкусным.
Радуйся: мама довольна угощением, папа - тоже.
Подарок был один, а на всех хватило радости. Это обязательно случится, если сумеешь разрезать яблоко на четыре части.
 

ГОЛУБИ

Вышел Тимошка на балкон, посмотрел вдаль. И что увидел? Крыши домов, облака в синем небе.
А когда на другой день опять захотел полюбоваться на крыши, их уже не увидел. Почему?
Потому что заметил лишь голубое небо и птиц среди облаков. Ничего другого не видел.
Птицы так весело кружились вдали! Так ловко летали - не хочешь, а засмотришься!
Конечно, можно им позавидовать. Но если сделаешь бумажного голубя, запустишь его в небо… Нет, полететь самому не удастся. Зато можно себе представить, что вместе с белой бумажной птицей кружишь над двором возле дома, над деревьями во дворе.
Когда лето закончилось, сизари куда-то пропали. Им скучно было кружить над серыми голыми деревьями, обронившими свой пышный зелёный наряд.
Но однажды во дворе стало веселей. Птица начала кружить над серыми клёнами и тополями.
Летал возле дома, кружил над деревьями белый голубь. Бумажный.
И все во дворе думали: это почему же он здесь летать стал?
А его Тимошка запускал. Чтобы грустной серой осенью стало во дворе веселей.
 




ГОСТИ

С дедом делаю забор.
Прибиваю планку.
Не залезет лис во двор
утром спозаранку.

Ночью зайцы прибегут
грызть в садах деревья,
Но заборы тут как тут  -
ходу нет в деревню.

В гости к нам пришел Барбос.
Верьте иль не верьте  -
он в калитку сунул нос
и открыл вдруг дверку.


ДЕД МОРОЗ И КОНФЕТЫ

В дверь, негромко постучав,
дед вошел и закричал:

-  Где здесь маленький Сергей?
Пусть бежит ко мне скорей!
На плечах моих снежок.
За спиной моей мешок.
Я достану грузовик.
Раз уж ездить он привык,
заведу его ключом.
Вот он, ключ! Ну, а потом
Разъезжать тут все вольны
от стены и до стены.

Я гляжу на деда строго:
подожди, Мороз, немного!
Если стих скажу про елку,
будет всё же больше толка.
Расскажу, а ты за это
дашь большущую конфету.

Я доволен  -  чуть не даром
получил большой подарок.
И кричу Морозу: ой!
Подожди! Стишок второй
расскажу тебе сейчас!
… Вот уже и поздний час,
и в прихожей дед Мороз
на усы повесил нос.

Тараторю безумолку
я про зайцев и про елку,
про медведя и лису.
и про Новый год в лесу.

Ты чего повесил нос?
Дай конфетку, дед Мороз!



ЧУРИКИ!

/сказка/

Однажды утром мама-лошадь
кормила дочь овсянкой с ложки.
И та сказала:
-  Мама, слушай!
Овсянку не желаю кушать.
Я в чурики играю. Чур,
в балете танцевать хочу!
Четыре, чур, обую ножки
в голубенькие босоножки!


Сказала мягко мама :
-  Дочь!
Твое  желанье превозмочь
нам нужно сразу же. Немедля!
Число желающих несметно
блистать в балете ловкой ножкой.
К тому же сбросить босоножки
тебе придется всё же на пол.
И попросить придется папу,
чтоб тапочки тебе купил.
А папа наш совсем без сил.
Он много положил трудов,
чтоб груду износить подков.
Он нынче в отпуске. На север
поехал отдохнуть  -  на клевер.
В лугах зеленых отдыхая,
балетных тапок знать не знает.

Сказала мягко мама:
-  Дочь!
Пускай без танцев очень скучно...
Желанье надо превозмочь.
Давай овсянку будем кушать.

               




ОЧЕРКИ  ЛЕТА  КРАСНОГО
---------------------------


НА  СЕНОКОСЕ

Звезды небесные доверяют нам свои тайны. Это уж что есть, то есть  - шепчут и шепчут доброму люду. Одна из них сказывала деревенскому парнишке…
Об этом речь впереди. А пока вот о чем надобно знать: в июле возле дремучего леса вовсю зеленели горох, рожь, гречиха и дулся мячами футбольными сочный турнепс, раздвигая своими крутыми боками пашню.
Глянешь на поле кормовой репы  - словно сотни упитанных розовых поросят посиживают здесь. Под метелочками сочных мясистых листьев.
Окончив шестой класс, Степа не бездельничал. Он завел себе правило каждый день ходить на конюшню. К деду Воронихину.
Там он помогал конюху кормить лошадей. Особенно любил Нежданку и сынка умной кобылы. Стригуна Соколика.
Как только вымахали в полный рост травы на приречных лугах, начался деревенский сенокос. Заготовили корма для фермы  - принялись косить каждый себе. Почти у всех на дворах стоят буренки, и на зиму им, ясное дело, нужен запас немалый.
Бригадир дядя Трофим поделил луг на ровные участки.
У тебя корова, овцы? Вот тебе делянка. Заготавливай кашку да луговую овсяницу для кормилицы-буренки. Для бяшек и коз, коли домашней живности в достатке.
Помог Трофим и с транспортом  - шофер Баснов отвозил сено, куда укажешь, на грузовике.
Июль торопил косарей. Сильная жара сменялась проливными дождями. Потом  - опять солнце полыхает заполошно, огненно. И снова  - дожди наваливались. Обложные, беспросветные, холодные.
Скошенная трава быстро сохла, когда по всему ополью стояло вёдро.
Однако сенокосу плохая подмога—капризная погода. Понимать надобно: не лишнее это  - поскорее убрать сено под навесы. Чтобы не сопрело оно по причине изобильной влаги и не ушло в землю мягким перегноем, потребным одним лишь дождевым червям.
Баснов безотказно мотался на своем грузовике по дворам. Шестеренки машинные исправно гремели, мотор толково постреливал дымками, и смотришь  - у одного на двор завезено сено, у другого.
А третьему не успевали доставить. И у бедняги оно пропадало прямо на лугу.
Такое дело пришлось Степе не по душе. Решил он помочь родной деревне. Запряг Нежданку в телегу, подъехал к дому бригадира по самой ранней поре.
-  Я тоже могу возить зимний запас коровам.
Дядя Трофим послушать  шестиклассника не отказался. Сказал только:
-  У нас больше грузовиков нет.
- Обойдусь без машины. Можно возить сено на этой вот телеге. Не возражаете? Конюх  - дед Воронихин  - дает лошадь. Нежданка меня слушается, не сомневайтесь. Жеребенок ее, стригунок Соколик, тот станет бегать за нами. Как нитка за иголкой. Никуда не денется. Он шибко любит мамку.
Дядя Трофим подумал, как ему полагалось по должности деревенской. Вздохнул. Махнул крепкой рукой:
- Не возражаю. Трудись на заготовке кормов.
Навить воз  - это вам не репой угощать Нежданку с ее стригунком. Дело выходило сложным не на шутку. Надо по углам телеги выложить копешки равной высоты. Потом полагалось заложить середку аккуратно. Лишь тогда получится устойчивый кубарик. Который не расползется на кочках, а едучи в  гору  - не рассыплется прахом.
Перед тем, как отправиться в дорогу, Степа берет вилы. Поправляет, проверяет кубарик.
Очешет его сзади, пригладит с боков, осмотрит придирчиво: перекособочен или как, есть ли норма? Только затем берет вожжи, говорит Нежданке:
-  Трогай, милая. Но!
Чмокнет он губами, тряхнет вожжами.  Кобыла упрется всеми четырьмя ногами, дернет воз. И  - поехали!
Телега поскрипывает. Сено покачивается. Нежданка помахивает головой, отгоняя слепней. Степа идет сбоку воза. В руках держит вожжи. И так Нежданке говорит:
-  Ничего, едем помаленьку. Конечно, сил у грузовика побольше. У него сто лошадиных сил. Но и мы с тобой можем работать. Верно?
Нежданка идет и кивает. Как заведенная. Степа ее подбадривает:
-  Верное слово я сказал. Будь, Нежданка, спокойна. Не зря уминаешь зеленую траву после работы. И турнепс я тебе не напрасно приношу с поля. Очень ты хорошая, просто-таки безотказная животина. Мы с дедом Воронихиным тебя уважаем крепко. Веришь?
Нежданка поворачивает вбок голову, косит на Степу большим лиловым глазом. Словно бы говорит: немедленно поверю, если прогонишь надоедливых слепней!
Степа берет веточку. Отгоняет мух и слепней. Нежданка благодарно фыркает. Она и раньше верила мальчику. Теперь во сто раз  - крепче.
Принимается Степа насвистывать песню, потому как ему спокойно, хорошо. К тожу же нравится править лошадью.
Так и  день прошел. Стало темнеть.
Оводы, пристававшие к Нежданке, исчезли. Отдыхать им приспичело. Поля дышали низовым легким ветерком, луговой свежестью, тишиной.
А ведь еще недавно, в полдень, звонким бездонным колоколом стояло над покосом небо. Прозрачные  - словно из кисеи сотканные  - облачка ходили высоко, под самым солнцем. И не углядеть за их легким скольжением, одно слово  - пушинки!
Сейчас, когда солнце перестало припекать взгорки, слепить глаза, пришло время выглянуть звездочкам. Какая-никакая пусть помигает Степе приветливо.
Дескать, вот она я, тут! Не затерялась напрочь в мерцающей дали. Шлю тебе привет. Наилучшие у меня пожелания для тебя припасены. И всё потому, что не ударил лицом в грязь.
Уставился парнишка в вечереющее небо. Ан, звездочка и выглянула.
А потом настало время новому дню. Косарям заботы не убавилось.  Степа снова  -  при Нежданке.
Чтобы, едучи с луга, попасть в деревню, надо сначала спуститься с холма. Затем следовало проехать мимо запруды, другого пути просто не было. И вот здесь-то, на камушке, сидел дед Воронихин.
Он строго глядит на возницу.
Кому-кому, а конюху не понравится, если Степа станет плохо командовать кобылой.
Хомут перекосило? Шлея Нежданке попала под ногу? Постромки спутались? Плохо дело. Не позволит тогда Воронихин быть Степе начальником над кобылой.
Глаз у конюха придирчивый. Старайся, возница, углядеть за возом. И  - за Нежданкой с ее стригунком. Если не желаешь опозориться перед строгим дедом.
Степа старается изо всех сил. Под гору опускает воз осторожно. Притормаживает, чтобы хомут не душил кобылу и чтобы вскачь не понесла она вниз.
На дороге случайно оказался булыжник. Большой. Крутобокий. Мальчик не заметил его, и колесо наехало на камень. Заскрипел воз. И  - перекосился. Сено покачнулось. Сейчас опрокинется поклажа!
-  Стой, Нежданка!  - закричал Степа.  - А то упадем! Перевернемся!
Понятливая кобыла сразу встала. Возница схватил вилы. Подпер ими воз.
- Теперь трогай потихоньку. Но, милая! Не торопись только.
Переехало колесо через препятствие. Телега выправилась. Мальчик, проезжая мимо деда Воронихина, опасливо покосился на конюха. Что скажет судья, сидящий на камушке?
- Езжай, езжай,  - сказал дед, одобрительно пошевелив мохнатыми бровями.  - Вижу, что справляешься без моей подмоги. Я так нынче считаю: парень ты для крестьянского дела вполне подходящий. Больше скажу  - для всякого доброго дела сгодишься.
Вечером, заведя Нежданку в конюшенное стойло и подбросив ей сенца, шел Степа домой по прогону.
Небо очистилось от дождливых туч.
Прояснилось, и показались звезды. Где тут Степина знакомая?
Ну что ж, поищи ее, парнишка, поищи.
Звезды бывают большие и маленькие. Те, что покрупнее, всегда завораживают того, кто голову запрокидывает и ввысь устремляет любопытный взгляд.
Вот смотришь ты, смотришь, и приходит на ум понимание: там, в невообразимой дали, тоже люди живут.
Небось, глядят на тебя. И так себе полагают: хочешь нам что-то сказать? Говори, но по-честному. Иначе мы просто отвернемся. Любим ребят честных и работящих, всегда готовы им шепнуть издалека  - с нетерпением ждем к нам, гости дорогие!
Длинная улица родной деревни вела Степу мимо притихших изб.
В ночи, высвеченной серебристой дымкой Млечного Пути, было ему тепло и уютно. Горели над головой не гирлянды электрические, а настоящие летние звезды. Крупные, будто антоновские яблоки.
И знакомая Степина звездочка всё говорила, говорила мальчику:
-  Я тут. Я жду тебя.
Такая случилась история, что довелось  обычному возчику-парнишке побеседовать со звездами.

*      *      *

Вместе с ребячьей бригадой я тоже возил сено. Разговоры школьников о небе и звездах помню. И знаю, что по-разному сложились потом судьбы моих друзей. Кто выучился на мастера по фабричному пошиву одежды. Кто получил диплом специалиста по цветным металлам. Один стал деревенским шофером, а другой  - автор этих строк  - осилил газетное дело, стал литератором.
И пусть в космонавты никто не выбился, но...нет, не лишними они были, наши разговоры о звездах небесных. С ними, с этими разговорами, мы крепче полюбили родную землю.


ТРЕЗОРКА  СБЕЖАЛ               

У каждого пса имеется своя жизненная история. В историческую всеобщность касаемо собачьей жизни вдаватся нет нужды. Вот только помнится и помнится мне Трезоркин случай.
Дело происходило на реке, где провел я неделю отпуска.
Хозяйка наша хотела поутру поставить чайник на огонь, да вышла осечка. Ведро с вечера стояло пустым. Как это мы забыли про воду? Надо мне сходить на родник к бакенщице.
Дом ее  - на речном крутояре. На охраняемой территории старинного леса.
Набрал я воды. Поднимаюсь наискось горой, а тут подле дома  бакенщицы - собачья конура.
И вот, потягиваясь, вылезает оттуда...кошка. Палевая красавица с черными пятнами на боках. Эй, киска-кошурка! Ты как это вдруг не убоялась хозяина конуры? Или здесь теперь кошкин дом?
- Убежал мой Трезорка. Вторую неделю носа не кажет,  - говорит вышедшая к огородной ограде бакенщица.  - Нынче в лугах мышей полно. Может, приспичело ему блазниться на полевок. А скорее всего сбежал в деревню. К друзьям-приятелям. Там ведь у него дом-то родной, у меня жил приемышем.
Осудили мы Трезорку за неподобающее путному псу легкомыслие. Стоим разговариваем, я любуюсь кошкой. Вот вроде бы не заморская синеглазка. Нашенской стати гибкая раскрасавица. Но поди ж ты, не похожа на прочих мурок!
- И котенок у нее пригожий,  - подсказывает бакенщица. -  Такой баской, прямо сиамский.
Тут и сыночек кошуркин сунулся из конуры. Нас не преминул заметить  - замер.  Мамаша успокоительно замурлыкала, и он подошел к ней.
Та внезапно отпрыгнула от него, вскочила  на толстый сук  - валялся возле крыльца обрубок сосны. Вскочила, мяукнула.
-  Это она приучает его лазать по деревьям,  - растолковывает мне собеседница.  - Однако он не торопится на верхотуру. Котенок себе на уме.
Ленивец садится на камень у тына. Начинает облизывать лапки.
Бакенщица смеется.
- Был бы здесь Трезорка,  - замечаю рассудительно , -  науку лазанья по деревьям живо освоил бы этот ленивец.
Собеседница вздыхает  - чего уж тут спорить?! И кошке Трезорка сгодится. И при доме он не помеха. Как говорят в народе? Хорошо живет Ермошка, когда есть у него собака да кошка? То-то и оно.
Пошла она в деревню. Надо разыскать Трезорку. Он всем нужен. А я неспеша отправился тропинкой восвояси  - с ведром, где плескалась потихоньку студеная вода из ручья.
Не нашла пса наша знакомая бакенщица. И через пару дней узнал я его историю.
Муж бакенщицы  -  однорукий инвалид  -  выпросил себе у знакомых помощника. Чтоб отваживал сторож непрошеных гостей.
Лаял громкий помощник исправно. И была у него одна привычка еще с прежнего, тощего деревенского житья-бытья.
Что за приверженность наблюдалась у собаки?
Когда подводило живот, убегал он в приречные луга. Там охотился на мышей-полевок. Унюхает норку, отойдет в сторонку и ждет. Лишь проживальщица луговая выберется на белый свет, чтоб перекусить какой сладкой травкой или семенами, пес двумя лапами вперед -  прыг. Хвать!
Беспородным слыл Трезорка. А походил своею статью на лайку, но при всем при том очень крупную, и лапы у него были приметно широкие. При охоте своей накрывал ими солидный объем травы и накрепко зажимал добычу. Ей никак не вырваться, не убежать. Ему в таком разе доставался непременный завтрак. Или обед  -  когда шибко везло касательно луговой охоты.
У бакенщицы жилось сторожу получше, чем в деревне, где разных собак избыток и многим приходится самим заботиться о пропитании.
Факт, что не вот вам голодал помощник инвалида.
Но ведь не зря говорят, что привычка  -  вторая натура. Не смог он избавиться от тяготения к луговым трапезам. Муж бакенщицы даже сажал его на цепь. Ничего не помогало  -  выкручивался, убегал. Иной раз на целый день.
Приманивали его. Снова сажали на цепь.
Записной луговой охотник мог неделю терпеть свою будку. Потом вновь выкручивался.
Там-то, в лугах, приметил удачливую собаку пришлый человек. Тоже, видать, большой любитель поохотиться. Удалось чужаку подманить Трезорку. Тесным ошейником смирил вольнолюбивого пса, повел на пароход. Повез в свое городское местообитание. Чтобы потом ходить с удачливым псом в лес, брать там хоть птицу, хоть какого зверя.
Вот, значит, почал уплывать знакомый берег. Завыл в отчаянии Трезока. Переполошив весь пароход, стал рваться, грызть ременный поводок. Подманка новая уже не прельщала, не брала его. Не помогали ни грозные окрики нового хозяина, ни ласковые уговоры пассажиров, которым неизвестна была суть дела. Оборвал вольнолюбец пристегнутый к ошейнику ремень да и сиганул с высокого борта прямо в быструю реку.
Пересилил стремнину, не пересилил, однако не появился потом ни в деревне, ни у бакенщицы. Разговоры недоумевающих пассажиров дошли в конце концов до береговых проживателей. Только на пароходе посчитали Трезорку за сошедшего с ума и глупо утонувшего. А деревенские, нет, те лишь поглядывали на приречный луг  -  на любимое место Трезоркиной охоты. Поглядывали и помалкивали.
Не было у них веры в какое-то собачье бешенство. А что было? Наверное, понимание: очень красиво речное прибрежье верхней Волги, и луговое разнотравье уж так сладко пахнет по летнему времени в срединной России, что от счастья пребывания здешнего хоть у кого закружится голова.



               

БЕРЕЗОВЫЙ  СУП

/повесть давних годов/
-----------------------------------------


КАК ЗАЯЦ СПИТ

Вологодским лесам конца края не видать. Тамошним болотам переводу нет. В деревне Веретье жил мальчик Семка с папой, мамой и старшим братом. Вокруг был сосновый лес. Такой дремучий, что звали его тут не бором, а дрёмом.
Об отце Семки слава шла: сметлив да удачлив охотник! из добытчиков добытчик!
Мальчишка на папаню поглядывал, примечал кое-что, перенимал ухватку, но до ружья пока не имел доступа.
Правда, иногда тот брал парнишку с собой. Приключалось такое, но когда? В том случае, когда охотник в дрем по зайца ходил: сына по дороге учил след тропить.
Беляк ведь себе на уме, он дальше двух километров от лежки не уходит. Как ты косого не гони.
А чтобы сбить собаку с толку, хитрец петляет. Старается, ровно крючок, которым на вологодчине вяжут кружева.
Тут даже старой, видавшей виды гончей порой случается… что? Сколоться  -  замельтешить, со следа сбиться.
По первой снежной пороше охота горяча.
Собака носится кругами, ищет свежий заячий след. Самой собой, у родителя шапка невозбранно припорашивается, приметно выбеливается. Поскольку побывала под сугробистыми хвойными лапами.
Охотник вот что делает  - поглаживает рыжеватую бороду, и в голубых глазах у него как есть особая  хитринка:
-  Что, Семка, смекаешь, куда скакнул косой?
Стоит сын. Под ногами снег красный. Баско он зарей выкрашен. И на сегодня щеки у ответчика тоже цветут, будто здесь не мальчик, а снегирь.
-  Вон под тот куст. Под калину. Там снег примят.
Отец таковским распорядком доволен. Улыбается в бороду:
-  Молодца, парнишка! Углядел. Торопко ли бежал заяц? Что думаешь?
-  Куда как торопко. Галопом он мчался. Следы от задних длинных ног впереди. От коротких передних  -  позади.
-  Точно. Но теперь скажи мне другое. Известно, зайцы на отличку осторожные. Как в таком разе спят, открыты у них глаза во сне или закрыты? Не спеши, поразмысли, потом давай ответ.
Семка трет варежкой рдяные щеки, моргает задумчиво. Ох, трудный задал папаня вопрос! Кто их когда видал, этих спящих зайцев? Ан сейчас нужно высказаться вполне правильно. Потому как здесь желается кое-кому прослыть, когда подрастет, добытчиком, вдосталь по деревенским меркам надежным.
Всё бы так, однако не знаешь, что сказать. Вот ведь беда какая! Нисколько не хочется попасть впросак.
С новым разом, еще и еще, трет Семка хоть щеки, хоть лоб. Уже горит лицо. Полыхает, буто угли в жаркой печи.
Быстрей приходи правильное уразумение!
Приходит не иное другое, именно такое, не шаткое соображение: всех боится косой, и тогда полагается ему спать с открытыми глазами.
Четкий, значит, выдан ответ?
Отец покачал головой. Не так, чтобы укоризненно, а скорее с видимым сожалением.
-  Не один ты, многие таким макаром ответствуют. Однако не обошлось все ж таки без ошибочки. Беляк не дурак сладко поспать. Верно, он  - когда не лежке, на отдыхе  -  глаза таращит, по сторонам косит. Вот только ночью они у хитрована закрыты. Как у тебя, к примеру. Любишь ведь поспать на печи?
Смущенно помалкивает Семка.
Что правда, то правда: встает он позже всех в доме. Но и то можно учесть  -  последним спать ложится. Недаром мать ворчит на него.
Если высказывает какую укоризну, понятно как раз эту:
«Угомона, гляжу, нет на мальчишку»!
Возражать не поторопишься. Потому как раз, что длинную жизнь прожил Семка, девятый годок пошел, а прочного угомона всё нет и нет.
Однажды таковские проходы по лесу подошли к концу напрочь.
Так случилось: недолго довелось парнишке поучиться охотничьим премудростям. Напал на страну фашист.
И тогда отправились воевать с неисчислимым врагом отец, старший брат, все веретьевские мужики, охотники и лесорубы.
Папаня много слов не потратил. Семке сказал только это:
-  Ты, парень, не бойся. Мы фашисту рога поотшибаем.
Нынче живет мальчишка без отца. С одной лишь матерью.
Не боится. Но отощал крепко.
Первую военную зиму продержалась деревня на прежних запасах. Картошки и репы хватило до весны. Потом лето подошло и подарило сколько-то грибов да ягод. Вторая военная зима объявилась, а в погребах лесного невеликого селения картошки мало. Репы, капусты вовсе нет.
Оно каждому будет понятно: работников стало причинно мало. Один-два, и вот уже обчелся.
Какая-никакая работа упористо всеми творилась, и Веретье, само собой, старалось, чтобы фронту продовольствием пособить, своим ребятишкам на зиму сделать запасец. Однако матерям не в радость получилось, что погреба оказались полупустыми к первому снегу.
Не задержался он, выпал. Ан вдруг нежданная оттепель навалилась. Вместо верных зазимков поздняя осень обернулась слякотным месивом на огородах. Тут еще сырые туманы приползли с дальних болот.
Хоть плачь, а никуда не денешься: завелась в веретьевских угодьях горькая гниль.
Поскорей ее удалять! Перебирать картофельные запасы!
Сегодня со всей аккуратностью трудишся, назавтра сызнова хлопочи. Не отступали, усердствовали матери, их ребятишки. Всё едино вышло. Не успели оглянуться  -  одна мокреть в погребах. Вместо овощного привычного порядка.
Наступил с февраля в деревне голод воочью. Хоть ивовую кору, как лось, ищи и жуй.
Что по такой поре делать?!
Кто подался в город, чтобы не пострадать от бескормицы. Там всё ж таки давали работающим какой-никакой паек.
Не иначе, полдеревни дружно убыло к середке зимней.
Пусть также кое-кто в другие по соседству селения перебрался. Чтобы сообща с родственниками горе мыкать. А Семка с матерью и одинокая бабка Аграфена Синеглазова остались по прежнему распорядку, именно что  на месте. Возле тихой окраины веретьевской.
Старушку никто бы на фабрику не взял. Родственников  -  ни близких, ни дальних  -  у нее не было. В свою очередь мать Семки не помечтала идти в город: ослабела к концу февраля. С печки слезала с превеликим трудом.
Вскоре вовсе она стала недужной.
Аграфена за ней ходила. Как могла по своей старческой способности.
Мать всё говорила парнишке: «Я поднимусь. Дай только срок. Попью отвара из сосновых иголок, и мне сил прибавится. Тогда мы тоже подадимся на фабрику. Бабку возьмем с собой. Чего ей здесь одной куковать?»
Семка бегал за ветками в лес, помогал Аграфене поить больную мать хвойными горькими настоями.
Как ни упрямилась хвороба, всё же немочной полегчало немного. Приободрилась она, вот лишь не настолько, чтобы в одиночку дойти до колодца. Слабость по-прежнему давала себя знать. Поэтому пути во двор не было, оставалось одно  -  сидеть у окна.
Иногда хотелось ей плакать. И тут она, вытирая глаза, толковала сыну:
«Не добраться мне до города. Аграфене  -  тако же. Ничего не поделаешь, ступай туда один. Там добрые люди помогут. Авось, не осилит тебя напасть голодная.»
Ему таковские слезные толки ничуть не надобны. Он головой мотает  -  нипочем не пойду! А за стеной, в подклети, собака воет. Холодно по зимнему, по месяцу. Мясца да косточек желательно унюхать псу Караю. Однако ничего привычно съедобного нынче не разглядеть. Хоть где поблизости, хоть поодаль, возле сторонних изб.
Глянь, взяли отощавшие хозяева березовый веник. Затем в чугунке и сварили его со всем старанием. Фу, какая гадость! Лучше бы пустили Карая в дрём. Там жирующих беляков свободно погоняешь.
Быть того не может, чтоб остался пёс хороших кровей с носом. Нет, ешьте сами свой березовый суп! Как-нибудь, а ведь быстры ноги пробежаться до зеленого ельника, где зайчатинкой разживешься.    Только дверь отворите!
Семка обеспокоился и, не поленившись, вышел к нему. Присел рядышком, обнял за шею. Ну, чего ты зазря воешь, бедолага! Разве ж кто не понимает тебя?
Тут, коль желаешь знать, есть такие по дружбе неравнодушные, что как раз очень хорошо понимают. Но ведь нельзя нынче одного, ослабевшего и голодного, пускать в дрём. Караюшко! Там волки по соснякам ходят. Думаешь, нет у них желания чего-нибудь погрызть? Обязательно имеется. Завалить одинокую собаку они сильно мечтают. Смогут догнать и окружить запросто.
-  Не ведаешь ты, Караюшко, что волки расправляются лихо с вашим братом,  -  шепчет парнишка, тихонько теребя холку скулящего пса. – А мне вот известно. Батя рассказывал. Налетит серый зубастый разбойник и с ходу старается ударить собаку широкой грудью. Она летит кубарем от неожиданности. Пока барахтается, он подскакивает, хватает ее за горло. Клац! Здесь ей наступает конец. По несчастной поре не спасают быстрые ноги. Уважаю твою храбрость, да всё ж боязно мне. Как отпустить в лесные заросли, когда бродят волки за околицей?

СПОСОБНЫЙ  ВАТНИК

Нет удобных тропок в деревне.
Если и были стёжки, то на сей час перемело их снегом. Потихоньку, не тратя понапрасну силы, сторожко бредет Семка.
Дошел до последнего к лесу дома, повернул назад.
Стоят пустые темные избы в ряд. Не видать над крышами белых дымов. Заколочены двери и окна. Кричи, не кричи  -  дни уж далеко не прежние, не отзывается никто. И никому не скажешь, что страсть хочется тебе куснуть хлебную краюшечку.
Бродит Семка по деревне. Думает: вдруг и завалялось возле крылечков какое, по нечаянности утерянное, съестное. На то веры особой нет, конечно. Ну, а понадеяться если, почему нельзя найти хотя бы маленький кусочек?
Подошел к печально притихшему дому, к порожкам, давно уж не обихоженным заботливой метлой. Здесь раньше погодки Масловы радостно встречали друга. Сегодня поди их поищи  -  встречает тебя лишь налепь снежная на холодных стеклах.
Дружил Семка с тутошними ребятами и по летней поре, и по зимней. Теперь погодки не иначе, что в городе. Паёк фабричный уминают. Небось, хватает всем еды, когда там еще две взрослых работящих сестры проживают. Потрудятся они, сколь им положено в цеху, потом придут домой и дадут веретьевским какой ячменной каши. По хорошей тарелке, по глубокой, ничуть не маленькой.
Семке никто не даст ни перловой похлебки, ни каши. Сам соображай, как прокормить оставшихся в деревне.
Подумать, чтоб покрепче и способней, он не возражает. Однако пусты захолоделые здешние избы. У кого взять крупяной снеди, когда напрочь слетело с Веретья даже обычное горластое воронье?
Покрутился у порожек. Смотрит, а позади масловского подворья  -  красивый оранжевый снег.
«Солнышко, видно, играет,  -  мыслится парнишке.  -  Ну, и пусть себе радостно высвечивает. Раз метельных туч нет и небо насквозь прозрачное.»
Двинулся было своей неторопкой дорогой дальше.
Тройку шагов сделал, приостановился. Потому как дотошливая мысль не утихомиривалась.
Вот стоит, в лад ей, беспокойной, бормочет:
-  А чего ж полуденные лучи не играют в других местах?
Можно было бы и помедлить несуетливо, однако не поленился вернуться. Пришагал к местечку непростому, тронул носком валенка оранжево пушистую  кочку. Там таится что? Картофельные очистки полеживают, просвечивают, понимаете ли, под малиново-красным солнышком.
То им неведомо, что в радость они мальчишке. Хоть простые кожурки, а прям-таки в непременный большой восторг.
Не утерпел, выдохнул:
-  Теперь похлебку сварим!
На таковском душевном подъёме вмиг домчал до своего дома. Заподпрыгивал там перед маманей. Али я вам не добытчик? Глянь-ка принёс что!
Бабка с этим неожиданным подареньем сразу  -  к печке поближе. Добытое пропитание пересыпала в уемистый чугунок. Огонь посильней развела. При всем том не утерпела повздыхать вполголоса:
-  Днем раньше, днем позже…
Мнилось ей про стужу. Которая неуступчиво крепкая, исправно трескучая.
Как ни поглядывай по сторонам, ни успокаивай свою душеньку, весной пока что не пахнет. До первой травки, до спасительной лебеды на лужайках, не дотянуть всё равно.
Мороз широко похаживает по дрему. Звонко постреливает  -  волков пугает. Они возьмут, на стылое поле возле деревни выбегут и кучкой воют: что за напасти в глухих оврагах? Послушного ответа им нет, поэтому зубастой ватаге желается со злости кого-нибудь разорвать.
Караюшко, что сидит в сенях, учует их умышленное хотение да в свою очередь тоже завоет: вас, разбойников серых, не боюсь! Пусть хозяева железные затворы отворяют поскорей  -  я выскочу, дам вам бой!
Кто в теперешнем Веретье станет слушаться пса? Семка если, но у него разговоры напрочь возразительные.
Когда уберется злонамеренная стая в потаенно далекие логовища, он  -  шасть из дома. Починает бродить по деревенским задворкам. Может, повезет в другой солнечный раз. Не против все ж таки парнишка, чтобы посчастливилось наткнуться на красивый оранжевый снег.
У масловской избы благодатных кочек негусто. Зато стоит береза в широком сарафане: длинные ветки свисают до земли. Все они, как одна, в богатеюще густом инее.
Бросаются в глаза одежки здешней раскрасавицы. Коль таковская густега, то и понятно, что  за ее узорочьем, толстовато пушистом, подробно обильном,   дрема никакого не видать.
Пусть не заметишь толпящихся елочек, только Семке ведомы тамошние дела. В зелени молодого подроста имеются кое-какие прогалы. Иногда неожиданно просторные, для заячьих прыжков и пробегов удобные. Что ж тогда всяким косым на широких опушках не жировать?
Позволяют они себе, частенько позволяют беспечность.
Парнишка обойдет сарафанистую березу да и глядит со всем вниманием в лесную даль. Вон как резвятся косые, сытые донельзя, довольные ничуть не вьюжной погодкой.
Ишь, как расхрабрились!
По февральской поре прям-таки до удивления беззаботные. Туда-сюда бегают почем зря, высоко подскакивают на затвердевшем насте. Игры свои заячьи играют необремененно, с  легкомысленностью. А и чего им особенно сегодня раздумывать, когда деревня стоит без гомона людского, холодная и на мимолетный погляд неживая?
Не голодно ведь этим беспечальным прыгунам, и нет на них метких охотников.
Все ружейные добытчики на войну ушли. Теперь белякам воля вольная резвиться вблизи Веретья.
Ничего ты, паренек в старых шерстяных варежках, не поделаешь, хоть себе шибко три стылые щеки, хоть совсем не три. Стоишь сиротинка сиротинкой? Живот подвело? Оно именно так, а где прежний оранжевый снег, ты знать не знаешь.
Может, никогда больше не встретишь его. Обидно?
Вздохнул Семка:
-  Нечего тут! Возьму батин дробовик. Кликну Карая. Пойду в дрем косых гонять. Я им рога-то поотшибаю!
Мать, узнав о сердито прочном решении, так и села. Бабка уширила глаза, всплеснула руками:
-  Страсти какие! Мороз вас, бедных, застудит! Волки никуда не пропустят, по надобе своевольной подступят, заедят!
Семка спорить не поспешил, молча снял со стены берданку. Заглянул в ствол, курком щелкнул, после чего последовало от него разъяснение:
-  Мы с Караем не пустые пойдем. Вот оно, батино ружье. И ты, который всяк подступаешь, нас в обязательности боись!
Аграфена испуганно охнула:
-  Боюсь, батюшка!
Гонять домашних парнишке было не резон. Поглядев на отступившую супротивницу, поразмыслив над ее странным по избе шаганьем, сказал солидно:
-  Тебе нечего пугаться, бабуся. Пусть разбойники серые боятся.
Дальше сборы пошли такие. Начал Семка надевать отцов, хранившийся в сенях, охотничий ватник.
Чтобы рукава не висели до пола, он их посильней подвернул.
В поясе одежка была слишком широка. Тогда он озаботился приспособить ремешок. Вестимо, для подпояски,  без нее  -  никак!
Покрутился и понял: подготовку можно завершать.  Нынче пора идти на промысел. В хорошей одежке да вернуться без какой добычи  -  никак нельзя, верно? Проверенный ватник, что ни говорите, всё ж таки поспособней будет, чем надоевшая мальчишеская шубейка.
Поднял ружье, перехватил покрепче ремень.
Глянь  -  а на плече, обвисшем под тяжестью берданки, напрочь вырван большой клок. Дыра белеет ватой.
Семка враз огорчился и от полноты расстроенных чувств опустился на лавку. Известное дело, никогда не ходил батя с такими-то белыми отметинами на охоту. Он загодя готовился к походам в дрем. Как раз очень обстоятельно, неспеша. Всё у него гляделось в доскональности справным  -  что сапоги, что ружье и  телогрейка.
Обсмотрел одежкину дыру возле окошка. На воле рассиялось солнце, и вата в его лучах вдруг почала матово просвечиваться. Показывала, какая она искони чисто пригожая.
«Эту красавистую луну,  -  размышлял Семка,  -  надобно всю как есть сейчас же убрать. Светится, ровно тут ей непригодный кто к охоте. Мы с Караем, промежду прочим, давно обученные. Да!»
Думать долго насчет иголки с ниткой не стал. Принялся за дело со всей неотложностью. Со всем своим упористым рвением.
Ничуть не удивительно, что игла с длинной черной ниткой быстро изничтожила ненужное лунное видение. Сообразным гляделся ватник на сей новый час. Однако, привстав, парнишка опять сел, за берданкой не потянулся. Вспомнил кое-что?
Именно что мысль подоспела: батя начинал поход в сосняки с проверки ружейного припаса. А где здесь карманы? Есть ли нынче патроны в этой справной охотничьей одежке? Нет ведь ни одного.
-  Ой, на столе всегда перед охотой и дробь лежала, и пыжи! Там снаряжались метким добытчиком патроны. Потом уж оказывались они в карманах ватника. Точно!
-  Поставил телегу наперед, значит, лошади?  -  не преминула заметить несговорчивая бабка.  -  Вот и не ходи на охоту!
-  Ладно ругаться-то,  -  шмыгнул носом Семка. –  Сами страсть какие голодные. А спорят здесь неумолчно.
-  Никто не выражается, чтоб шибко с укоризной. Только все равно в лесу волки. Они хоть кого заедят.
Разговоры вести зазря? Великой нужды не было. Иного рода требовалось дело. Надобно поскорей подсаживаться к столу: столбиками нелишне выстроить в ряд найденные матерью патроны.
Пусть снаряженные стоят в левой стороне. Неснаряженные  -  в  правой.
Пока суть да хлопотное дело, очутились в правой как есть все… без трёх.
В них, в тех, что слева были, обнаружились пыжи. Значит, под кожаными кружочками должны прятаться и дробь, и порох. Пыжи кладут в гильзы для того как раз, чтоб дробь не высыпалась допрежь выстрела.
Про тугие кружочки батя в свое время всё разобъяснил. Так что мальчишку никто сегодня не собьет с толку.
Три патрона с крепкими затычками обещали если не трех зайцев на обед, то хотя бы одного. В надежности достоверного.
На всякий случай Семка проверил, что лежало там, под кожаными крышечками.
И вот ведь какая штука получилась: пыжи были на месте, плотно сидели. Имелся под ними, как полагалось, порох. Но дроби в патронах не оказалось. Не было ни егозиночки.
Полупустая троица если на что годилась, то лишь для звучного хлопка. Для выстрела пусть громкого, но бесполезного  -  что называется, холостого.
Попугать можно какого-нибудь лисовина. Это всегда пожалуйста. Однако утихомирить вдруг беляка для печной горячей похлебки… не выйдет нипочем.
Станет косой дальше подпрыгивать по ельням. В точности беззаботно, легко и высоко. Как раз до той поры, пока благополучно не окочурится от преклонности лет.
На холостой выстрел всем таковским прыгунам чихать.
Подумалось мальчишке:
«Батя, небось, не без гостинцев пошел на войну. Взял с собой весь нашенский свинец. Чтоб сшибать фашисту рога без передыху. На войне завсегда пригодится ружейный припас.»
Поведал матери о законном своем предположении.
Та подумала немного, печально вздохнула:
- Что касаемо берданки, так скажу. Положи ее на место, сынок.
Вздохнула, затем горестно понурилась, замолчала, став напрочь беззвучной.
Не прознал он про материнские думы. Как мальчишке войти в них, когда ничего больше не желает она говорить?
Углом платочка глаза вытирая, глядела на стену. Там ей и отцу Семки фотографом дозволялось семейно красоваться. И выглядели они, как говаривала бабка, истинно молодыми голубками на снимке.
-  Добрый ты у меня. Заботливый,  -  погрустив, начала шептать мать.
Были у нее прозорливые соображения, чтоб в свою очередь Аграфене окончательно заявить:
-  Правильно понимаешь.
Не вот тебе дословно высказанным сей разговор получился. Но от бабки не укрылись непростые нынешние думки.
«Дошло до меня,  -  мыслила, догадке в лад, парнишкина мать,  -  пошто высыплена дробь из патронов. Знамо дело, отец боялся за мальчишку. Как бы сын до ружья не добрался да не пальнул в избе ненароком. Заботился ты, мил-друг, о покое в семье. Ну, и воюй там с врагом победно, а мы здесь уж как-нибудь.»
Когда на сию минуту Аграфене ясно многое, то Семке очень трудно вникнуть в недомолвки, ничего-то не разобрать ему. Оттого была у него причина, чтобы недовольно хмуриться.
Пошмыгал носом на взрослых, нежданно умолкнувших, твердо сказал:
-  Хоть вы здесь как, но берданку не положу!
Слово у него оказалось упрямым до невозможности. По мнению бабки, поперечным до ужаса. Старушка, сердито поджав тонкие губы, подступила к парнишке:
-  Да что ж ты, батюшка! Рази так можно с матерью?
Вроде бы корила она его по всем веретьевским правилам, не с бухты-барахты. Всё ж таки Семка полагал, что осердилась напрасно. Ведь придумал он, придумал, чем заменить дробь!
Теперь озорующие в сосняках зайцы могли со спокойной душой прыгать в суповый чугунок. Пусть Аграфена готовит ухват, который потолще и покрепче. А губы можно поджимать, когда беляки не поместятся в печной посудине.

КОМУ  ДОСТАНУТСЯ  ЛАПЫ

Глаз охотника должен быть каким? Приметливым.
Со всеми в дому разговорами Семка, будьте уверены, не зевал, он подметил: фотография висела на стене в деревянной рамке. И чтоб хорошая работа заезжего мастера красовалась в уютной сохранности, прикрыли родительскую парочку прозрачно гладким стеклышком.
Но что страшного тут сделается, коль молодые отец с матерью побудут зиму без укрытия, приветно гладкого, годно прозрачного? Если пыль какая объявится, ее можно без промедления смахнуть.
Теперь давайте соображать дальше. Для охотника рамочка вчера была малозаметной, потому как не обещала большой пользы  в добычных лесных походах.
То, что наблюдалось прежде, можно взять и забыть. Она сегодня глядится куда какой полезной, к ней интерес вырос еще как.
Семка не поленился подойти к фотографическому изображению и сообразить: чтобы стекло не вывалилось из рамки, его полагалось закрепить гвоздиками. Выдернуть железные хвоинки из дерева да посечь их на кусочки… это же легче легкого.
Вдвое или втрое укоротить тонкие длинные штучки нетрудно. Приложи к ним тяжелый отцов нож. Да вдарь сверху молотком. Широкое стальное лезвие вмиг перерубит запорные гвоздочки, благо их тут, в деревянной рамке, хватает.
А на другой стене  -  еще одна семейная фотография. И там тоже найдется кое-что. Чтоб взять и вместо дроби приспособить.
Вся эта железная мелочь непременно сотворит нужное дело, усердно вылетит из ствола, и тогда пустых выстрелов не будет. Три полностью снаряженных патрона жахнут так, как надо. После чего зайцы порадуют голодный веретьевский народ, окажутся быстро в печи.
Порушив рамочный крепеж, Семка постарался наладить ружейный припас до справной готовности, обрядился в отцовский ватник и двинулся в уход. Мать с Аграфеной его не пускали, однако сил у них было маловато, чтоб воевать до потребно верного конца: остался верх за несговорчивым охотником.     Он всё ж таки пошел в дрём не ради баловства, а по неотложной заботе  -  приключилась несомнительно великая нужда. Так что шевели, парнишка, ногами, ступай в сосняки и во что бы то ни стало добывай сегодня пропитание.
Лыжи у Семки вполне подвижно скользили по твердому насту, лишь немного прикрытому мягкой белой порошей.
Караюшко бежал рядом с охотником, нисколько не проваливаясь в глубокие, волнисто обширные сугробы. Что для голодного пса было как раз хорошо.
Если б наст под лапами обрушивался, то пришлось бы в пухлом снегу барахтаться, тогда собаке не миновать вскорости растерять все не шибко большие силы. Пропадет у нее всякая резвость, и  -  прощай, добычливая охота на косых!
Лес встретил мальчишку тихим ровным шумом.
По верхам зеленых сосен шел морозный ветер, коему прозвание давал батя именно такое  -  сиверок. Он ронял комья снега с высоких деревьев.
Не любят зайцы кормиться, когда поднебесные кроны принимаются раскачиваться неугомонно. Непрошенные подарки летят увесистыми лепехами, бесперебойно обтряхивают иней с веток, от того всем в дреме больно много беспокойства.
Белякам самое время прекращать беспечные прыжки и круговую беготню, а если чем заняться  -  отыскать привычные лежки, в удобстве расположиться там для сторожкого отдыха.
Они, значит, полеживают, не забывая посматривать по сторонам. Напротив охотнику, которому нужна добыча, не до отдыха. Знай ставь собаку на след, пусть она гонит косого под твой ничуть не холостой выстрел.
Караюшко почуял беляка. Взревел гулким басом. С голодухи, наверное, трубно разошелся.
Метать снежные вихри из-под лап кинулся  разом -  пошел, пошел по сосняку, празднуя свой долгожданный охотничий гон.
Вот уже скрылся из глаз мальчишки за купой изумрудного, неуступчиво колючего  подроста.
Семке что полагалось свершить?
Перво-наперво надо стащить берданку с плеча, где никаких ватных дыр уже не наблюдалось, и правильно встать.
Припомнив подсказки бати, зашел за елочку  -  устроился удобней,  поступил именно так, как надо. И теперь оставалась ему одна забота: жди, когда быстрые ноги вынесут из густых зарослей увертливо хитрого бегуна.
Мимо ружья тому нипочем не проскочить, пусть даже догадается повыше подпрыгнуть.
По-прежнему дул озорной сиверок, и  время от времени сыпались рыхлые комья снега с недалеких деревьев. Вместе с падающими лепехами летели вниз отжившие свое иголки с веток.
Обширны кроны стройных краснокорых великанов, много старой хвои подле стволов. Устилает она дрём кругами. Что ни сосна  -  то и подушка, когда коричневатого, когда  желтого окраса, у корней.
Поджидая добычу, смотрит Семка в гущу леса внимательно. Даже можно сказать, что в доскональности пристально.
Не может не заметить он расцветки снеговой подле стволов. Непростая  -на погляд очень заманчивая  -  желтизна настойчиво лезет в глаза. Как будто волны сугробные кто-то назло малолетнему охотнику усеял разбитыми куриными яйцами.
Ах, до чего же аппетитно глядятся круги!
Так бы и съел вкусный желтый снег!   
Гремит Караюшко. Трубный голос подает исправно.
Пес гонит зайца по зарослям, а тому неспособно прыгать по тем же густым ивнякам. Маловато ему вольной воли, если каждый сучок норовит вцепиться в бок. Нет-нет, да и выскочит бегун на открытое место.
Не в пример лучше, много свободней скакать по какой-нибудь замерзшей болотинке, поскольку там нет сучковатых препонов. Однако по дряговинам бегать выйдет  себе дороже. По ровному  - чтоб напрочь без кустов  - именно что по открытому месту собака несется вихрем.
Легко прибавляет прыти, и вот-вот настигнет, схватит косого. Посему дозволительно тому нырнуть куда? В изморосно гибкие ивняки либо в тесные крушинники.
Оглянется он на близкого пса, сделает свечку, увернется от острых зубов и  -  шасть в сторону. Снова творит изворотливый бег в круговерти всяких кустовищей.
При всем том не забывает петлять. Успешно вяжет кружева мелких следов.
Но Караюшко упрям, азартен. Не беда, что заяц себе на уме и до невозможности вилявый. Да пусть он прячет свой короткий хвост в изморосной густеге!
Собаке тоже умельства не занимать. Не очень-то надобно примечать это мелькающее в кустах  пушистое пятно.
У ловкого бегуна хвост один, а лап сколько? Четыре, и все они оставляют следы с душком, на особицу вкусным. На то Карай и гончий пес, чтобы распознать по запаху, куда подался хвост даровитого хитреца.
С болотца - да в крушинники, оттуда в ельню гонит обученная собака ускользающую добычу, а дрем к торопко бегучей охоте прислушивается. Пошевеливает и там, и тут мохнатыми иссиня-зелеными ветками.
Столько соблазнов в безлюдной чаще, что голодный Карай нет-нет и приостановится. Поднимет морду, заскулит отчаянно.
Ведь горло перехватывает, когда рыжий лисовин дорогу перебежит и нисколько при всем том не поспешит удрать -  скорее лениво хвостом вильнет. Дескать, не догонишь, коль цель у тебя сегодня совсем иная.
Так бы, кажется, и бросился вдогонку за нахалом!
Но разве толковый гончий пес допустит такое послабление, чтоб с одного следа перескочить на другой?
Он для себя позором считает отвлекаться на каждую встречную мышку, белку либо остроухого лисовина.
Настоящая охота свои законы имеет. И там прописано, что не полагается метаться по соснякам, облаивать подряд всю живность.
Запнется, значит, Караюшко, неприязненно вякнет на того, кто препятствует серьезному собачьему делу. А в другую встречу не стерпит, даже острыми зубами клацнет: ужо станется тебе! Будет повторный случай, попадешься мне  -  шкуру как раз попорчу!
Разговору спорного нет: все равно помощнику Семкиному не отказничать, не отлынивать, но истинно что поспешать за беляком. Торопиться дальше, чтобы творить неотложную свою работу, и посему…
Веретьевский мальчишка! Тебе подкачать нельзя.
Если сию минуту встал настороже, наставил в кусты берданку, то всенепременно полагается выцелить косого и метко пальнуть.
Парнишка стоит, размышляет:
«Теперь надобно выгнать зайца на стрелка. Не верится мне, что Карай умчится за каким-нибудь лисовином. Иначе ведь не охота получится  -  простое баловство. В таком разе куда он гонит косого? Обязан заворачивать его правильно, в мою сторону. Вовсе не в сторону оврагов.»
Лай не отдаляется, он приближается. Вроде отвернула погоня от лихих глубоких лощин. Трудная работа у пса приключилась. Однако исправно справляется он с ней.
Похоже, Караюшко не забыл, как учили его в прежние годы помогать по-умному. Не хочет сегодня сколоться, а хочет, чтоб не ушел хитрый бегун от меткого добытчика.
Все-таки много соблазнов в дреме, где по военной поре поуменьшилось число охотников, дотошливо умелых и завсегда смелых. Зверья всякого напротив развелось заметно больше прежнего. Неспроста собачий голос шибко изменчивый.
Изголодавшийся помощник то гавкнет не совсем по делу, то вякнет неприветливо, то заскулит жалобно. Небось, желательно ему бросить разбег, закусить на ходу легкодоступной мышкой.
Только держится он. Может, из последних уже сил.
Как послушаешь дрем, так настойчивей подступает, сильней разбирает тревожное беспокойство. Сам, того и гляди, кинется парнишка вглубь великанского соснового строя.
Ноги у него прям-таки дрожали от причинного нетерпения. Ох, не замельтешил бы, не скололся бы охотничий многозвучный помощник! Не тот нынче случай, чтобы невозбранно, свободно взять и сбиться со следа.
Досадуя на свои ноги-торопыжки, присел Семка на корточки: никуда не побегу! Пусть утишатся только неспокойные коленки. Тогда опять приподнимусь. Встану, вскину ружье. И будет выстрел точно в цель. Потом…
Будьте уверены, потом будет добыча приторочена к поясу. Точно таким образом, как поступают все уважающие себя охотники.
С пустыми руками никто не собирается возвращаться домой.
-  Ты знай гони беляка на меня,  -  шепчет Семка, потихоньку вырастая из сугроба, снова пристраивая ружье к плечу.  -  Подмоги, Караюшко, не забуду. Батя как награждал тебя за удачную охоту? Правило у него имелось. Такое, чтоб умной собаке отдавать заячьи лапы. На погрызку. Само собой, и я гончего пса не обижу. Все четыре получишь, мы с бабкой не пожадничаем. Нерушимое слово!

В  СУГРОБЕ

Заяц выскочил неожиданно. Вовсе не с той стороны, где высились сосны. Нелегкая вынесла его из крушинников, что притулились сбочь и были основательно припорошены последней метелью.
Его появление почему стало внезапным? Карай, верней всего, искал обходную тропу в переплетении кустовищей, замешкался, примолк. До поры там стояла тишина, по-сонному смирная.
Затем посыпался иней с веток, и ловкий хитрован упругим комком вымахнул на тонкую порошу перед Семкой.
Второпях не заметил ружейного охотника, недвижно замершего и даже, позволительно сказать, очень удивленного. Пришлось затормозить, развернуться, вскачь улепетывать.
Вслед за ним повернулась берданка, чтобы взять беляка на мушку. Не оплошал мальчишка, вовремя нажал на курок. Вороненный длинный ствол жахнул со всем возможным старанием.
Когда гулко бабахнуло, владелец ружья в своих невеликих валенках еле устоял  -  толкнуло в плечо от души! Так сразу и сел в близкий сугроб.
Ловкачу, сильно ушастому и глазастому, достало ума высоко подпрыгнуть, броситься поскорей назад. В спасительную густегу отчаянно сплетенных веток.
Какое понимание обрушилось на взволнованного парнишку? Не иное, а как раз горькое из всех горчайших: вот тебе и скорая промашка.
Можно до слез расстроиться здесь же, в холодном сугробе. Однако не успел, потому как из крушинника с лаем выскочил Караюшко. Завидев добычу, пес могутно взревел.
Он так широко раскрыл зубастую пасть, что косой ополоумел.
Нет бы ему скакнуть влево или вправо, чтобы уйти от страшной собаки в отрыв. Но, перевернувшись через голову, он кинулся к Семке. Тот барахтался в снегу, пытаясь подняться.
Вышло так, будто заяц искал у охотника защиты от зверя, громко ревущего и страшно клыкастого.
Как ни рассуждай, только ведь гончая собака, разбушевавшаяся по причине голода, хоть какого ушастого хитреца напугает до смерти. Мальчишке повезло ухватить за лапу гостя, нежданно сугробного, визжащего от безнадежности и тонко, и донельзя пронзительно.
-  Белячок объявился ничуть не тяжелый.  Совсем, гляжу, малолеток.
Удивлялся молодец веретьевский, сам нисколько не многовозрастный. И было ему время  припоминать кое-какие слова ушедшего на фронт отца:
«Косые раза четыре в год котятся. Зайчиха с этим делом кончает уже где-то по осени. Поздний приплод не успевает обучиться всем уловкам, а здесь уже первая пороша. Охотники спешат в снежные поля и ложки. Молодняк не шибко сторожится, часто попадает на мушку. Вот старый заяц, тот всегда себе на уме. Собаку попытается обмануть далеким  -  в сторону  -  прыжком. И следы запутает, и засаду  обойдет. Взять его непросто. Он сам тебе не дастся в руки.»
Посмотрел Семка на помощника своего, испугался.
Глаза у пса ровно бы остекленели. Из раскрытой пасти капала слюна. Таким распаленным никогда парнишка не видел Карая. Как бы не выхватил исправный помощник добычу и не сожрал на месте. Поди останови окриком огромную собаку, когда она голодна, будто матерый овражный волк.
-  Я тебе лапки… лапки… потом,  -  бормотал он усталому, до чертиков изголодавшемуся другу.
С места пес не двинулся, однако не стерпел, поднял морду, завыл от огорчения. Надо понимать, дошел до крайности в беготне. Обессилел и пустил мимо внимания, как мальчишка спрятал зайчонка.
Понюхав прежние следы и не найдя новых, снова подал голос небу.
Пусть слов от Карая не дождешься, все равно распознал охотник его мысли.
«Куда косой делся?  -  горевал отличившийся добытчик.  -  Только что здесь был. А теперь не видать. Дайте гончему псу поесть сейчас же. Иначе помрет он с голодухи.» 
Прихватив ружье, Семка поднялся.
Хорошо, что телогреечная подпояска у него оказалась крепкая. И кожаная, и усердно широкая. Не вывалится из-под нее дремный гостинец. Наверх из ватника тоже не было ходу: все пуговицы застегнуты до горла.
Заяц потрепыхался немного и затих.
Есть догадка - ему полагалось убояться оглушительного лая.
Однако не исключено, что понравилось греться под защитой ватника. На снегу, как ни суди, будет попрохладней.
Кто их, беляков осеннего помета, разберет? Одно верно: раньше кричал прыгун, визжал старательно, а теперь, очутившись у Семки запазухой, решил вести себя смирно.
Пускай в тепле посиживает, свою думку тихо думает. Охотнику некогда в досужих размышлениях тут задерживаться, вот и поспешит подале. Назад, в родное Веретье.
Маманя, поди, заждалась, сидючи возле окошка. Аграфена печной чугунок настроила у загнетки, тоже хочет поскорей с добытчиком свидеться.
Ничего, приключится на сегодняшний день ожидаемое. Домашним, которые сильно о супе мечтают, будет именно богатое угощение.
-  Карай!  -  строго сказал Семка.  -  Поймал я косого. Хватит здесь разоряться. Желаешь урвать слишком большой куш. Тебе  всегда только лапки давали. Никто не отказывает, получишь свою долю. Идем домой, понял?
Пес, опустив буйную головушку, нехотя потрусил за парнишкой.
Лыжи словно сами побежали. Легко взлетали на скользкие бугры. Послушно выбирались из овражков.
На радостях удачливый охотник дорогу выбрал кратчайшую, но была та не из удобных. Пришлось попотеть, вздымая снежную целину.
Выскочил на поле, за ним уже виднелись знакомые избы, а также замшелые баньки, выстроившиеся на околице.
Как заметил Семка родной дом, так быстрей понеслись лыжи.
Они пели: ширх-ширх! Снег в лад бодрой песни весело искрился. Солнце  улыбалось, словно у него случился обеденный праздник.
Оглянулся добытчик, который на сию минуту не вот вам ноль без палочки, поискал глазами помощника  -  мы знатно отличились, но ты, кажется, потерялся.
Пес тащился где-то в трех шагах.
Худые бока то раздувались, то опадали быстро-быстро. Заметив брошенный Семкин взгляд, досадливо заскулил: не видишь разве, как умаялся? чего мчишься, будто спешишь след в след за косым? мой знакомец исчез, других беляков нет впереди, поэтому поумерь прыть!
-  Ничего не понимаешь!  -  крикнул ему справный охотник.
Таким счастливо звонким был голос парнишки, что Карай от неожиданности сел на задние лапы.
Двинулись они далее по искрящейся сметанной белизне веретьевского поля. А бор, оставшийся позади, под лучами солнца стал наливаться густой зеленой дремностью.
Тем легче ему было наливаться, что сиверок охотно дул и с нескончаемым усердием обтряхивал кроны деревьев.
Спокойно стояли сосны, в одночасье ровной гребенкой глядевшиеся, большуще огромной, красавсто изумрудной.
Если всматриваться в эту неохватную ширь, то уже сама небесная синева начинала зазеленевшей казаться.
Потом и сметанное поле, чудилось, потихоньку пошло вбирать в себя новую краску. Вот уже зеленые сугробные заструги волнами потянулись от лыж до самой до веретьевской окраины.
Как здесь умолчать парнишке?
-  Конечно, Карай, тебе до зеленого снега нет никакого дела. Требуешь: зайца подавайте, целиком. Но ведь уговор был, который дороже денег. Придем домой, тогда получишь лапки. Жилье наше недалеко. Не видишь разве?
Он махнул рукой в сторону избяного притихшего ряда. Верный помощник сразу подал в том направлении понимающее громогласье.
И приключилось нежданное. То ли замах парнишки его потревожил, то ли оглушительный лай, но дремный гостинец взвозился в телогреечном тепле.
Смирный прыгун решил очнуться. Он принялся бить туда и сюда пружинистыми лапами.
За пазухой у мальчишки что-то сильно затрещало.
Боли особой не ощущалось. Однако сразу объявилась вольная воля испугаться.
Нет ведь препону для соображения: если беляк изловчится да развалит тебе живот?
Пес громкую звучность поутишил, и солнышко нисколько не померкло. Но беспокойства все же прибавилось. Вдруг что Семкины тощие жилки почали рваться?
Ужас до чего всем в деревне голодно. С холоду, с голодухи ты  -  пусть на сей день сплошной добычливый молодец  - всё равно можешь смекнуть так, что заячьи когти в точности полосуют живот.
Они разрежут тебя до печенок, потом доказывай, что Карай был неосторожен. Не прав был, когда пожелал в одиночку слопать добычу, лаять стал.
Ой, как неприятно под ватником трещит!
Одежка ниже подпояски и поверху вроде не прохудилась. Отстегнув две черные пуговицы у горла, он опустил руку запазуху.
Косой рванулся изо всех сил. Словно что его подкинуло  -  размахивая ушами, он вылетел наружу, бухнулся белой спиной о лыжи.
Перевернулся, подпрыгнул сгоряча, приударил по веретьевскому полю, ровно твой снежный вихрь. 
Вникнув  -  хоть и не сразу  -  в аховое свое положение, позволил спружинить длинным, завидно крепким задним ногам, чтобы помчаться в изумрудный сосняк. Гончиму псу осталось лишь проводить его долгим грустным взглядом. Затем виновато вильнуть хвостом, подойдя к несчастному хозяину. Не могу, дескать, поспешать за беглецом! Притомился очень!
Минуты две стоял мальчишка истинно что столбом.
Не верилось ему, что лишился бесценного дремного подарка.
Лес дал, он и вскорости назад взял. Бабка Аграфена! Не будет тебе чугунка с вкусной зайчатиной. Пошла прахом вся охота!
Семка покрутил головой, потер шерстяной варежкой нос, которому захотелось почесаться в недоуменной обиде. Веретье рядом, вот оно. И здесь, вблизи домов, стой не стой  -  только нипочем не вернешь сбежавшую добычу.
Расстегнул телогрейку до пупа. Страшное там приключилось с животом или какое другое?
Рубаха была разорвана аккуратно. На вытянутые ровные полоски.
Никаких шибко рваных лохмотьев не наблюдалось. Будто поработал тут не заполошный белячок, а полосато-швейных дел усердный мастер.
Перед тем, как застегнуть ватник на уцелевшие черные пуговицы, Семка заправил получше рубаху.
«Она, знать, и трещала, когда прыгун бил ногами. На животе нет царапин. Целым оказался. Это хорошо, но жаль  -  был пустым, останется сегодня пустым тоже.»
Оказия, как ни суди, неприятная до крайности. Ты о беде не помыслил, а вот сильно ушастый белячок, долго думавший тихую думку, не упустил случая, чтобы удрать из запазухи. Сообразил, будто он тут какой-то особо умный.
Теперь ничего не поделаешь, ступай домой налегке, охотник лопоухий.
Идет парнишка по молчаливой деревне. Не замечает ни близких захолоделых избушек с морозными узорами на стеклах, ни бань, что давно забыли про горячие каменки.
Хочется ему заплакать, однако слез не льет, держится.
Мать, узнав о несуразности, приключившейся на обратном пути из дрема, не стала корить Семку. Посмотрела на щеки охотника, заметно исхудавшего за последние дни, и сказала, будто погладила:
-  Погулял, сынок, маленько и ладно. Тебе не помешает. А то больно гляделся плохим. Надежды все равно было на удачу мало, так что не печалься.
Аграфена слова не вымолвила. В расстроенных чувствах залезла на печь и долго-долго не слезала оттуда. Страсти-то какие! Заяц почти что уже лежал в чугунке, варился безо всяких возражений. И нате вам  -  удрал! Нет, не судьба  поесть вкусненького. Потому надобно горевать, собравшись в калачик на печи, и ругать свою судьбу.
-  Ты погоди кряхтеть на кирпичах,  -  Семка решительно подал голос. - Я схожу в баню к Масловым. Помню, видел на полке веник березовый. Приготовленный тамошними ребятами еще с лета.
Принес он масловский запасец, мать сварила из него суп, благо никто до того не обтряхивал густегу березовых лепестов. Тогда Аграфена чуток повеселела, слезла с угретых кирпичей.
Измельченные, крепко вываренные листочки она ела с видом успокоенным, однако же глубоко задумчивым.
-  Бабусь! О чем размышляешь?  -  поинтересовался мальчишка.
-  О зайчатине. О чем же еще? С ней, батюшка, похлебка завсегда приятственней.
В свою очередь принялся охотник думать.
Мысли у него были не вот вам пустопорожние. Завтра надобно снова отправляться в лес и добывать беляка.
Коль есть в запасе еще два патрона, то и найдется им неуклонное охотничье применение.
Не заметил, как тарелка у него опустела. С дотошливыми соображениями о нынешних зайцах похлебка становится… бедным-набедно съедобной. И очень быстрее быстрого.

 ЧУЖАЯ  СОБАКА

Не иначе, дремный гостинец, сбежавший от веретьевского охотника, переполошил окрестных друзей-приятелей, всех косых родственников. Почему сразу не поведать о страшном гончем псе? Семка полагал, что смысла не было утаивать историю.
Если б сам очутился на месте беляка, то уж обязательно выложил: в лесу опять стреляют. Провизжал бы, пропищал или как там еще, но только честно донес правду. Так, мол, и так: надо всем отчаянно сторожиться, а то худо станет.
Не всегда молчанье  -  золото. Сегодня дружное заячье племя тебе скажет спасибо. И удерет от греха подальше. Прям-таки от сосновых привольных прогалов именно в потаенные овраги. Либо на дальние дряговины, на замерзшие клюквенные болота, где издали можно заметить ружейных охотников.
Таким макаром поразмыслив, решил мальчишка перехитрить косых. И на диво прыгучих, и завидно быстрых.
Пусть неизвестно, как у них насчет разных доверительных разговоров, но полезно будет направить поход в другую сторону. Вовсе не в прежний сосняк.
Вот идет  -  патроны при нем, берданка за спиной, заштопана телогрейка, чтоб никакой дыры не было в помине. Лыжи на валенках аккуратного охотника поскрипывают, продавливая свежую порошу.
Путь его лежит к масловской избе, мимо березы, облепленной ночным снегопадом. Мимо баньки, где удалось раздобыть веник, и далее  -  за околицу. Через какое-то время вышел к просеке, обозначавшей дорогу в неблизкое село.
До соседей, почитай, километров десять верных.
Проселок переметен во всю ширь и даль волнистыми сугробными валками. Не враз сообразишь, что под наносами схоронились тропки. Еще недавно тянулись здесь доподлинно грустные обитатели Веретья, решившие покинуть родные места.
Если же теперь глянешь попристальней, то невольно подивишься: сколько следов, обещающих поживу для шустрого добытчика, пришедшего на безотказных лыжах!
Белякам, хоть в соснах, хоть в крушинниках, простору много. Вот и позволили себе вконец осмелеть.
Зима этим годом непростая накатила, можно им в свое удовольствие колготиться на просеке. Когда вся окрестность обезлюдела.
Выбегают они храбро не только на лобки и полянки, тоже и на те проселки, где раньше не имели свободы поноситься вволю и со всей лихостью попрыгать.
Радуются невиданному раздолью. Здесь, куда ранее заглядывать остерегались, ивняку на обочинах полным-полно. Знай отъедайся  -  дозволительно лакомиться  нежными желтоватыми веточками и терпкой, однако же вкусной корой. До нее все они большие охотники!
Семке их беспечные завтраки, обеды на руку. Высмотрел куст, где посолидней натоптано, послал Карая гонять зайца:
-  У тебя задача выбрать такого, чтоб потяжельше был. Покрупней. Понял?
Помчал пес вперед, держа в голове мальчишеские наставления  -  ату его, толстого беляка!
Ружейный охотник, если по всей форме, не вот вам сильно взрослый, однако вникает правильно. Жирует добыча на дороге прямо. Обнаглела до невозможности!
Прав Семка, когда идет на лыжах и досадует на косого: «Всем война, ему напротив мать родна». Также и в том прав, что желательно спровадить добычу побыстрей в чугунок. Пусть Аграфена зазря на печь не поднимается и не ругает зловредную судьбу. 
Караюшко знает неотложное дело. Настоятельно подал голос, пошел чесать по ивнякам. Да с обочины  -  на другую обочину. И прямиком  -  в  опушенно выбеленную чащу.
Не успел парнишка оглянуться, как потерял стремительного помощника из виду. Унеслась азартная погоня с просеки. Скрылась за переплетениями ветвей, за черными осинниками.
Спрятал ее бескрайний лес, и голос пса, обнаружевшего особо голодную ретивость, затих  -  натыкаясь на могучие стволы сосен, заплутал в глубине дрема.
Вскоре уже и не слышно, как вдогон за добычей ревностно поспешает парнишкин посланец.
Ведомо Семке лишь одно: объявилась рядышком стайка пичуг. Клесты принялись возле него перепархивать.
Вспомнив отцовы подсказки, согласно покивал птицам  -  верно всё, время сейчас подходящее, чтоб заняться  гнездованьем.
Случаются в дреме присущие удивительности. И батя о некоторых рассказывал. К примеру, зимой хлопочут клесты-сосновики усердно. А почему? По той причине, что потомством надобно обзаводиться. Ему не страшны, хоть морозы, хоть февральские вьюги.
-  Давайте, старайтесь, коль здесь родительские заботы. Однако нельзя мне уйти с места. Стану берданку нацеливать. Не иначе, Карай выгонит зайца на меня. Так что извините!
Тем часом… совсем не слыхать справную погоню. Ну, словно унесло ее с ветром в незнаемые дали.
Что же это делается там, за дремным толпотвореньем! Чешет молодой охотник потылицу, крутит бедовой головой. 
Клесты на него уже  -  ноль внимания.
Некогда им разглядывать гостя, пусть он в охотничьей телогрейке и на широких лыжах. Когда у него своя пора, чтоб слушать шуршанье ветвей, скрип снега, то ладно. Дозволяется ему и постоять сбочь просеки, и послушать птичье порханье.
Пичуг понять как раз нетрудно.
Им что главное? Чтоб сосновых шишек сегодня оказалось в достатке.
Будут они выковыривать вкусные зернышки, то бишь пользительные семена.
Приглядывать за мальчишкой вовсе не их непременное попечительство. Завсегда именно у стрекочущих сорок есть раденье -  поднимать в лесу переполох.
Если кто-нибудь опасный вдруг забредет в сосняк, тогда их шум сгодится, но сейчас иной разговор…
«Раз такие пироги,  -  вздыхая, поправляет шапку Семка,  -  не стану заглядываться на клестов. Пускай себе мирно порхают, шишками кормятся. Птенцов ублажают.»
Пока что ему время готовиться к выстрелу. Он снял с руки варежку, переломил берданку на коленке, загнал патрон в ствол, под боёк стального курка.
Должны сослужить свою службу дробненькие гвоздики. Как раз по всей стрелковой надобности.
Уж что есть, то есть: не зазря они посиживают под кожаным пыжом заместо увесистого свинца. Полагается им так отметиться, чтоб в обязательности свалить нахального грызуна, попортившего немало кустов на просеке.
Ох, не промазать бы только!
Ведь не посмотрит объедала на то, что все в деревне на тутошний день живут вполсыта, даже хуже. Удерет косой. И поминай, как звали.
Начинает нелишняя думка подступать, размышляет мальчишка обстоятельно, ничуть не путано:
«Заяцу, когда второпях выскочит на открытое место, пожелается не маячить. Перескочит проселок махом единым. Не где-нибудь, а тут, перед густым ивняком. Значит, не стоит мне крутиться абы как с ружьем. Нужно стоять крепко, нацеленно. Тогда верно случится, что не промахнусь.»
Поднял тяжелый дробовик.
Ждет-пождет беляка, только где Карай? Не слыхать его и поблизости, и вдали. Руки парнишки, ослабевшего с голодухи, потихоньку опустились, ствол упулился в сугробную вершину холмика.
Несомнительно для стрелка  - добыча нужна еще как. Поэтому снова он, поднакопив сил, укрепился на лыжах, вздернул ружье вверх.
Вот приладился, а время идет, и зайца нет как нет.
Перевел дыхание, посмотрел Семка на чистое небо. Подивился  -  до чего прозрачное стало оно ближе к полудню.
Размахнулось во всю ширь!
Окрасилось в цвет  истинно голубой.
Непонятно по какой февральской причине, однако достоверно, что очень много вверху обнаружилось прозрачной голубизны.
Потоком льет она вниз. Хоть на волнистую  просеку с ее длинными валками, хоть прямиком в Семкино лицо.
Голубой снег в охотку припустил, чтобы под солнцем нежно искриться. Прям-таки ластится он к опушенным, изморосно белым ивнякам, к завьюженному сосняку и кудряво изумрудным елочкам.
-  Фу!  -  выдохнул юный веретьевский охотник, опустив берданку.  -  Устал, никакой мочи нет. Тут еще это, гляди! Всё вокруг сверкает. Глазам лишь давай жмурься.
В случае чего поди уразумей, как стрелять. Плохо видно, если отчаянно бьют в зрачки неуступчивые искры.
К счастью, для Семки не секрет: снег иногда слепит. Батя как учил ране? В зимнюю пору приключится такое, рассияется наше светило, почнет всячески слезы выжимать - не тушуйся! Терпеть огненную резь ни к чему, просто варежками прикрой лицо, пускай глаза отдохнут. Потихоньку всё пройдет.
Парнишка не растерялся, отвернулся, проморгался. И вновь приложился к желанному дробовику. А ну, выскакивай, который здесь ушастый косой толстый грызун! Попировал! Хватит по ракитникам носиться!
Самый тот час, когда пора тому выбежать из кустов, на мушке очутиться. Он и выскочил, не шибко промедлив.
Следом за ним ходко вынеслась из дрема собака.
Чужая, не веретьевская она была. Не сказать, что очень крупная  -  поменьше гляделась, нежели верный Караюшко. И масть оказалась  у гончей непонятная. Пестрая, будто лоскутное одеяло бабки Аграфены.
Упористому добытчику недосуг разглядывать гостью. Выцелил по скорейшей потребности косого. Захолоделым пальцем  -  но как учил батя, осторожненько!  - нажал на курок.
Ахнуло ружье, согласно выплеснуло огонь, дым, дробненькие гвоздики. Приклад не задержался, шибанул Семку в косточку плеча. По причине отдачи.
Так сноровисто ударил, что в глазах того на секунду потемнело.
Ствол, конечно, подбросило усильно вверх, и соседние ивняки, чьи ветки выстаивали не первый день в инее, осыпались без лишних разговоров.
Что сотворила пестрая собака?
Со всеми своими одеяльными лоскутками на короткошерстных боках в одно мгновение отпрыгнула вправо. Заяц, взболтнув мягкими длиннющими ушами, влево сиганул.
После чего он замер на голубоватом снегу безучастным комком. Подстрелил-таки добычу мальчишка, не промахнулся.
Не теряя времени схватил он бездвижную белую тушку, прижал к себе.
Гончая увидела, что стрелок из каких-то посторонних. Он пришелся ей не по нраву, с многообещающей угрозой принялась фырчать.
Не мигая, не отступая далеко в сторону, супротивно оскалилась.
-  Иди отсюда!  -  крикнул ей Семка.  -  Сейчас прибежит Карай. Тебе загривок намнет. Чтоб не ворчала.
Ишь, какие недобрые клыки она кажет!
Повадка у большущих собачьих зубов известная, им желательно вцепиться и кусать. Однако не след тут обнаруживать недовольное рычанье. Что в деревне завсегда говорят? На чужой каравай рот не разевай!
Из густеги потревоженных кустов торопился обсыпанный снегом дед.
Беличий треух у него съехал куда-то на затылок.
Маленькие глаза-льдинки сердито сверлили незнакомого парнишку.
Он поправил шапку, надвинув ее на брови. Закинул свое ружье за спину и сказал хрипло:
-  Ну вот! Кончена охота!
-  Ага!  -  не промедлил ответствовать Семка.  -  Смог я попасть.
Произнес довольные, даже по-мальчишески веселые, слова. И поехала у него счастливая улыбка от уха до уха. Взрослому добытчику, по мысли веретьевского охотника, полагалось догадаться: всё хорошо! с мясом теперь бедующие деревенские проживатели!
Тот же нисколько не поспешил обрадоваться удачному попаданью стрелка-малолетки.
Снова за треух схватился досадливо, дернул его. Да так усердно к нему прикоснулся, что белкин рыжевато-серый мех вздыбился над кустистыми бровями.
Подозвав пеструю собаку, бросил ей что-то на погрызку.
-  Ты у меня безродная, однако толково по дрему гнала. Не твоя беда, когда чужой кое-кто постарался. Когда взял и скрал зайца.
Речь оказалась несправедливой, хозяин Карая порешил обидеться. 
Юный добытчик крепче прижал к себе тяжеленькую тушку и со всей возможной солидностью заявил деду:
-  Никто не крал! Косой бежал, я стрелил. Уложил его честно.
Владелец безродной гончей резко обернулся. Треух сдвинулся на затылок.
-  Да? Пусть и стрелил, но с под моей собаки. За это полагается подать платить. Соответствующую… для охотничьего порядку.
Семка недоуменно заморгал. Это по досадно горькому случаю означало: дедушко! в чем я провинился? о какой подати речь? 
Слыхом не слыхивал парнишка о странных расчетах в дреме. Никогда батя не подсказывал: «Имеются, прими во внимание, платежные правила среди охотников, на все сто метких и добычливо настоящих».
Намекательное требование хозяина пестрой гончей не понравилось человеку, которому вынь да положь подкормить мать и бабку Аграфену. Он мигом надул губы: дескать, хватит здесь рассказывать сказки! кое-кто просто хочет заполучить обманом зайца!
Дед тушку не отбирал у стрелка-мальца, но и прочь не уходил. Знай поглядывал на свою собаку, виновато вилявшую хвостом. Чесал редкую бородку. Одним словом, вел он себя настолько неуспокоенно, что треух катался по лысой голове, будто санки по крутой горке.
Из чащи выскочил упаренный помощник веретьевского добытчика. Замер, приметив неизвестного в беличьей шапке.
Семка немедленно позвал:
-  Карай, ко мне!
Пес не кинулся в растревоженное ослушанье. Встал рядом с мальчишкой и рычать на гостей не поспешил, зато храбро уставил на них настороженные глаза.
Дед, конечно, уразумел Семкины обиженные думки, пожевал губами. Вздохнул, выказывая ничуть не спящую совесть:
-  Насупился зря. Если кто добудет косого с под чужой гончей, то делиться надобно. Всех правил не ведаешь, и подскажу не по злу, а по чистой правде. Вот моя собака подвела к тебе косого. Она ведь хорошо поработала. Вся измочаленная; глянь-ка. Дни голодные, пожалеть ее неплохо бы. Коль ведает она закон, то пусть погрызет заячьи лапки. Имеет право на добычу, а ты имеешь право получить от меня патрон, честь по чести снаряженный. Истратил заряд  -  получи замену. Мы, охотники, крепко уважаем своих собак. Разве ты, хоть и малец покамест, не пожелаешь уважить справную гончую? Наше занятие не баловство. Так что приму беляка, двинусь во свояси. Когда в годах, тяжело бродить по лесу. Подрастешь, станешь по всем правилам честным добытчиком. Или как? Побаловал тут, побежал домой безо всякой чести?
-  Я не баловник,  -  нахмурился невеликий веретьевский беседчик.
-  Смотри. А то можешь забирать косого. Ох, времена теперешние…
 
ПО  ВТОРОМУ  КРУГУ

В кармане ватника полеживал  у Семки тяжеленький, словно чугунная гирька, патрон  -  последний из трех недавно снаряженных. Жалко расставаться с ним.
Надоба к тому же присутствует. Такая, чтобы смекнуть: пусть он пока там пребывает, где спокойно полеживает и есть не просит.
Коль без промашки из берданки пальнешь  -  завсегда мясом разживешься. Маманино здоровье поправишь.
Заодно излечится Аграфена от грустного печного лежания и задумчивости, насквозь отчаянной.
На пороховой заряд и дробненькие гвоздики свой расчет у мальчишки. Отдать единственный патрон  -  опять охотиться лишь за банными вениками.
Можно с иной стороны здесь глянуть. За тушку по-быстрому ухватишься, и что? Как раз прослывешь среди охотников, которые ходят в настоящих, истинно баловником и пустобрёхом. Лучше уж чтить неписаные дремные законы, так оно получается.
«Долгов в ракитниках наделал? Плати после всего подати! Уж будь любезен, коль ходишь в добытчиках, неотложно серьезных.»
Убрав с лица ненужную хмурость, соображающий малец бросил на снег зайца, твердо заявил:
-  Плачу, дедушко. У меня должок не зарастет мхом. Это я тебе говорю, Семен Столбов. Охотник из деревни Веретье.
Кое-кто из мужиков, ушедших на войну, любил выражаться, чтоб звучало в беседе уверенное: «Это я тебе говорю!» Разве трудно Семке взять и запомнить реченье?
К случаю высказался по-взрослому. Потому как хотелось поосновательней выглядеть перед стариком и его работящей гончей.
Сказанное, видать, пришлось к месту.
Особых споров не последовало. Владелец пестрой собаки поправил шапку, съехавшую на левое ухо, степенно огладил бороду.
-  Значит, будем знакомы, Семен Столбов. Я вот промысловик также. Кличут меня Корнеем Проталовым. А проживаю подале отсюда, в деревне Каменка. Что, маловато в твоем Веретье людей-то?
Явно из тех стариков он был, которые в любой час не против побеседовать с понимающим человеком. Они всё больше дома обретаются да помалкивают, поскольку за прожитые годы хватило им бесед с домашними. Зато нисколько не устают вести речи с гостем, зашедшим на огонек.
У Масловых имелся свой долгожитель, у иных прочих в деревне тоже бывало кого повстречаешь. Веретьевским мудрецам вот так любопытствовать  -  с пользой новый день прожить. Невредно, даже лестно. Уж что-что, а разговоры разговаривать с понимающим человеком им было очень приятно.
С какой стати Семке глядеться букой? Почему не оказать честь усталому дедку-промысловику?
С готовностью длит серьезную беседливость, подробный держит ответ:
- Пусто стало, как раньше никогда не приключалось. А по какой причине? Многие подались в дальнее село. Некоторые насовсем в город переселились. Трое нас тут осталось.
Проявить пожелал  приветливость, то бишь самолично преподнести хозяину пестрой собаки подстреленного зайца.
За спину ружье закинул, нагнулся за тушкой.
Добыча оказалась не вот вам достоверной добычей.
Косой дернулся, лапами болтанул, вскочил в испуге. Медлить перед парнишкой, клыкастыми собаками и бородатым стариком не стал. Порскнул в жутко загущенное ближайшее кустовище. Там пропал вмиг -  только его и видели!
-  Карай!  -  Семка в свою очередь замахал руками, подпрыгнул.  -  Держи его!
Тому послушаться в обязательную радость. Как бы там ранее ни случилось, а получить в награду заячьи лапки и почетно, и вкусно до полного собачьего довольства. Ответил согласным лаем, помчал вдогон за беглецом.
Также и безродная дедова гончая  -  следом унеслась.
Старому лесовику-добытчику не в диковинку было, что заяц решился порвать по второму кругу. Видал Корней всякие виды, порой совсем уж непривычные для дрема: их ему дело промысловое показывало.               
Иной раз и не захочешь, ан чудес насмотришься средь сосен и елей под завязку. Так, что не  соскучишься, похаживая по скромно тихим опушкам, по сумрачно крутобоким оврагам.
У каждого зверя, к примеру, есть своя повадка. У любого охотничьего ружья опять же имеется норов. Чтоб в цель безотказно попасть, а когда и  -  в белый свет, как в копеечку.
Бывают до невозможности удивительные приключения, нечего тут скрывать.
Верным станет также другое: сам охотник, коли гордости не лишен начисто,  должен быть норовистым. Упрямо дотошливым в мастерстве и, как в обычности говорят, себе на уме.
Поскольку без мозгов какая ж будет у него добычливость?
Об таковскую пору плодятся в дреме чудеса да чудесинки ровно зайцы  -  в несчетном, стало быть, количестве. Разве от самого Корнея не уходили косые по второму кругу? Всяко ведь происходило, однако никогда он домой не поспешал. Напротив  -  дожимал добычу, чтоб со своей неглупой, хоть и безродной, гончей взять верх над увертливым косым.
Проталов бороду задумчиво поскреб, поинтересовался у парнишки:
-  Дробь, что ли, у тебя мелкая? Похоже, попасть ты попал, утихомирил беляка. И всё ж таки последнюю точку не поставил. Всего лишь уложил его отдыхать.
-  Зачем? Почему отдыхать?
-  На время остановил выстрелом. Он у тебя полежал безо всяких чуств. Потом очнулся и дал деру. Давай, покажь патрон!
У Семки глаза почти что на мокром месте.
История объявилась неизъяснимая, нежданная. И потому свалилось на веретьевского добытчика чувство прежде неведомое,  оглушительное, по-бедовому аховое.
Истинно обрушилась на парнишку незадача.
Проказливо охотницкое событие! Хитрая ловкость косого в наглядности  велика!
Оказия случилась, может, не вовсе глупая, но  виднелась в ней заячья усмешка. Оттого обида, горькая что полынь, прошила стрелка аж до самых до печенок.
-  Смотрите свой,  -  закричал малолетний охотник. -  У меня один в кармане. Он с порохом, а если другие какие, то их на погляд нет. Вы  расковыряете заряд, и что мне тогда? Как идти завтра в лес?
-  Потребно выяснить, откуда что взялось, в чем тут загвоздка. Лучше мне глянуть, сам знаешь.
-  Загвоздки нет. Есть гвозди!
Дед, ни слова поперечного не говоря, расковырял плотно забитый пыж. У старого промысловика поднялись кустистые брови, глаза стали круглые, как у филина.
-  Что это?
Семка, смущаясь, ответил:
-  Объясняю же. Гвоздики. Дробненькие. Ну… рубленые. Вместо дроби приспособил их.
Чудо с дремным хитрецом разъяснилось.
Проталову многое в лесу было повидней, он и подсказал, как всё  произошло. Маленькие располовиненные гвоздочки шкуру пробить не смогли  -  плашмя приложились.
Однако летели после выстрела густо, удар сильный получился. Ловкачу пришлось полежать до той счастливой поры, пока не собрался с духом, не оклемался и не удрал благополучно.
Вернув парнишке патрон с кожаным пыжом, вновь поставленным в нужное место, Корней рассудительно поведал:
-  Не стоит тебе ходить на косого. Если только на малую птицу какую. В карман имеешь право сунуть вещичку пороховую сызнова. Пусть лежит до лучших времен.
Мальчишке радоваться вроде бы не с руки. Всё же настроение у него двинулось к лучшему. Хорошо, когда насмешливые беляки здесь не наблюдаются.
Нет в сосняке шибко разворотливых особливцев. Посему вали добычу, сразу хватай и держи покрепче. Коль она пронырлива, то и будь сноровистым тако же.
Ничего, охоте не пришел конец. А что касаемо гвоздиков, они пока что свое последнее слово не сказали. Вот какая сделалась правда!
Дедок-промысловик дал Семке патрон с дробью насквозь свинцовой, и сотворился у них уговор. Тот получит косого, кто свалит его прочно, по-настоящему.
Первый, значит, пойдет туда, где поодаль от просеки стояли черные сиротинки-осинки. Второй останется возле большущего кустовища, в узком ивняковом прогале, откуда беглец споро дунул по второму кругу.
Спорить с Проталовым веретьевский добытчик не порывался.
У Корнея выбранное место очень уж незавидное, каждому ясно. Порешил  подмогнуть тому, кто младше?
Пусть будет так, коль в незавидном положении все те, которые остались в голодном дому: «Всё же кое-что соображаю. На проселок выскочит хитрец обязательно. В осинник заглядывать  -  ему какая нужда? Там, в голом редколесье, не укроешься от громкой погони. Петлять бесполезно, потому как поведет гончую глаз. Далеко видно, и оттого собачьему глазу непременное раздолье.»
Гостинец проталовский и пригож по-новому, и до полной приятности свинцово тяжел, и надежен по всему дремному обычаю.
Поскольку в близких лесных деревнях, кроме простых, всем известных берданок, не водилось ничего более солидного, свободно пристроил Семка патрон старого Корнея.
Нацелив ружье, стал поджидать верную добычу.
Она медлила, не очень спешила попасть на мушку.
Имел парнишка возможность вспомнить Аграфену, даже немного поулыбаться: отказался бы стоять у просеки  -  снова поднялась на печку. Принялась бы, как у нее заведено, поминать свою несчастную долю.
Лучше б она что другое вспомнила. Судьбу кляни хоть на все корки, ей до бабки нипочем не добраться на тот предмет, чтоб угостить похлебкой с зайчатиной.
Когда Семка расстарается, заявится с беляком, тогда и только тогда сварится духмяный суп с мясцом.
Боялся он промахнуться? Не без того, цена удачи больно велика.
Только ведь и другое будет верно. Не справиться, стреляя по верной цели,  -  самого себя винить потом. Проталова не станешь укорять: он без шуток выделил тебе лучшее место.
«Не должен я промазать! Какой-никакой навык уже есть. А придут добрые времена, в ту пору навещу дедка в Каменке. Чайку с ним попьем. Поговорим… как в обычности любят старики. Скажу ему спасибо. Семен Столбов догадался: кое-кто ушел в редколесье неспроста. Туда косого, известно, калачом не заманишь. Опытному стрелку там стоять  -  быть совсем уж лишним для охоты.»
Всё-таки нынче где  промысловик? Видно его шапку среди осин?
Ловко устроился, коль был треух на виду, и вот на тебе  -  исчез.
В сомненьях стоит, тревожно моргает мальчишка: куда подевался Проталов? Затем доходит до малолетнего охотника, что подался он туда, куда и беличья шапка.
Как есть неизвестно, за каким деревом спрятался дедок. И тебе, Семен Столбов, незачем выискивать треух в дали редколесья.
Поджидать добычу  - нужда неотложная, всё прочее  -  безделица. Неужто желаешь в непременности залепить свинцовой дробью в белый свет, допустить глупую промашку?
Испуганно вспотевши, перевел взгляд в глубь просеки. Нет уж, сделается охотницкая забота правильным образом. Как тому быть полагается для благополучия домашних. Он стрельнет и…
Промежду прочим ухватит судьбу Аграфены.
Что называется, поймает за длинные заячьи уши. Очень крепко станет держать. Радуйся, бабка! Пляши сегодня с ухватом в обнимку. Пришел твой праздник.
Беляка из дрема выгнал Карай, оставив где-то позади пеструю гончую. Всё бы хорошо, а незадача была. Как ей не приключиться, когда завернул он беглеца в черноту осинника?
Проталову ничего не оставалось делать  -  глянул сбочь дерева, приметил уходившую в прыжке добычу, вскинул дробовик, уложил косого наповал.
Виновато посмеиваясь, подошел к напарнику:
-  Получили мы с тобой награду. Нет резона забывать наш уговор, однако…
Семка тоже кое-что припомнил, глядя на подбегавшую пеструю гончую. Был разговор о том, кто уважает взрослые дремные правила. Что же теперь, отказываться от всего? Вот и прослывешь пустобрехом!
-  Хочу стать настоящим охотником. Потому ничего забывать не желаю.
-  Ладно, коли так. Оставляю тебе справный патрон,  -  на том и расстался Корней с уговорщиком.
Жилье встретило возвернувшихся голубыми сугробами возле низких окошек. А также порошей на ступенях крылечка и тишиной захолоделых сеней. Распахнув дверь, Семка поскорей закричал:
-  Бабуся! Не бойся, что я без добычи! Не пустой пришел домой!
Та пожевала губами, присмотрелась к ружейному парнишке.
-  Как не так? Вовсе пустой!
Он прошествовал на середку избы, поставил на столешницу торчмя новый патрон. Немедленное последовало разъяснение: тут отличная свинцовая дробь. На все сто круглая, весомо тяжеленькая. Такая, что летит кучно, далеко и не имеет привычки давать спуску белякам.
-  Поохотимся еще! Судьба у тебя, выходит, подходяще веселая. А ты жалишься, не любишь березовый суп. Мечтаешь об чем ином.
Аграфена приободрилась.
Когда воспрянула немного духом, то через минуту позволила себе хихикнуть:
-  Будто сам не мечтаешь.
-  Твоя правда,  -  Семка поразмыслил над таковской мудростью и, с  нелишними словами бабки согласившись, опустился на лавку подле окна. Дальше беседы беседовать ему уже не хотелось.
А та неуспокоенной оказалась  - добавила в разговор толечку  укоризны: веников ни капли в дому нет, с чего же теперь варить похлебку?
Если вознамерился мальчишка сказать старику правду… чтобы не думалось, будто Семка ничего не смыслил в охоте, то какое слово будет Аграфене? Что поведать старухе, коль о еде разговор?
Пользительно станет поддержать ее, наделить  уверенностью здешнего добытчика, не пустого, ничуть не бестолкового.
Всенепременно возвыситься надобно, привстать с ласково ленивой, весьма усидчивой лавки и доложить свое решение.
Вот он поднялся, укрепился на усталых ногах, высказался твердо, с неколебимо упрямой потребностью:
-  Второй веник найду по возможности. Это я тебе говорю, бабуся. Найду, потому что не все банные полки обшарил у Масловых. Где-нибудь наверняка завалился для нашего дома гостинчик. Народ веретьевский разве не любил мыться?
Та всплеснула руками от души  -  высоко.
Ее удивление было и честным, и нисколько не притихшим:
-  Как же ему не умаслить душеньку о субботних днях?! Завсегда старательные творились у нас помывочные дела. Только где он, соседский, справа и слева, народ на сей час?
Опять обозначилось у бабки подробное, довольно-таки неприятное и, даже сказать можно, колючее наблюдение.
Он, подумав, расстроился.
Весь потерявшись, опустился на лавку. Затем, поразмыслив крепче прежнего, сызнова приподнялся:
-  Пускай ты права. Народа, чтоб  во множестве, справа и слева нет. Однако бани стоят пока что. Буду ходить и ходить. Не уйдет ни одна от меня. Таковская, значит, имеется для тебя правда!
Ей отступать всё ж таки не желается. Никак тут  ждут дорогую минутку опять угнездиться рядом с подоконником? Напрасные мечтания, сполна пустопорожние.
Пусть бы охотник не прохлаждался. До вечера сбегать неплохо в гости к веникам.
Принесет добычу  -  потом вольному воля. Хоть на лавке посиживай, хоть у стола, где хватает места для новой березовой похлебки.
С подковырочкой подступает Аграфена:
-  Собираешься ворон считать у окна?
-  До упора охочих где приметили счетчиков?  -  навстречь хмурится парнишка. -  Возьму веревку, батин нож. И все тут дела!
Мать не преминула вступиться за сына, который притомился, видно, изрядно. Из своего тихого угла совет выдала:
-  А чего б не подождать немного?
Семка спешно расправляет плечи.
Нисколько не задерживаются, идут обсудительные речи, а только ему надобно выглядеть без дураков уверенным, небоязливым человеком. Старуха смотрится что-то слишком нервной. Того и гляди в сердцах полезет на печку да и застрянет там навсегда.
Стоит он перед ней, тянется вверх. Вот какой он молодец, охотник за банными вениками!
Кому-кому, однако ему достать угощенье для домашних  -  раз плюнуть, так что пусть старуха верит Семке. Рано им всем на красные печные кирпичи укладываться и усыхать, будто они грибы-подберезовики или подосиновики.
Аграфена о чем порасспросить парнишку не против? О том, почему заместо зайца принес патрон из лесу.
Вот и почала невеликого охотника пытать. Как там прыгучее зверье поживает, как перебивается в перелесках об зимнюю пору? Намекает ко всему прочему насчет гостей из дрема.
Дескать, за ельниками не одни лишь сосеночки стоят, поодаль водятся тако же поселения, которые не все безлюдные. Может, кое-кто мечтает навестить Веретье?
Себе на уме бабка, но и Семка не лыком шит. Цепляется она, вишь, на манер неотступного репья, что не ко времени.
Есть у него решение поберечь покой в нервах старушки, и незачем тогда обсуждать все промысловые незадачи. Когда добыча на мушке, а потом вдруг улепетывает, то разочарований выше головы, и все они до чертиков обидные.
Бродит стрелок туда-сюда по избе, отговорочки разговаривает:
-  В сосняках, бабуся, встречи случаются разные. Сегодня повидаешь Снегурочку. Завтра  -  лешего. Это запросто, сама сказывала.
Глядит на парнишку Аграфена, и желательно ей приструнить хитромудрого беседчика.
Если б она взялась развлекать малолетних сказками  -  еще куда ни шло.
Но уж коли блазнится охотнику толковать о Снегурочке, о бедовом каком лешем, пусть выметается поскорей из дому.
Нечего кормить ее всякими небывальщинами!
Она сама знает в них толк.
Когда ведает что по чем, то самая здесь та минута, чтобы Семке отправляться в поход за пропитанием.
-  Иди к соседям, досужий сказочник.
Он и рад, что Аграфена выговоры выговаривает, отвязывается усердно.
Мысль у него простая: призадумаешься поди с нынешним голодным народом. Правду молвить той же бабке для веретьевского добытчика тяжело, нет упористого желания. А зубы ей заговаривать и того тяжельше.
Пошагал Семка на банный промысел, как было велено старушкой, что себе на уме.
И там, и сям видит высокие завалы. С начала февральских вьюг выросли они вдоль по деревне.
Чуть от дома отойдешь  -  ни тропки, ни следа, только поземка норовит гулять по синей снежной целине.               
Сугробы налились колючим холодом, истинно что студеной синевой. Лазать по ним не чаи распивать с кусочком сахару. Не зевай, жди  -  потеряешь один или другой черный валенок. Прыгай после всего голоногим недотепой по завьюженным огородам.
Каждый из норовистых валиков-волн рад случаю пощипать босые пятки путешественника. Брр, до чего холоден предвечерний синий снег!
Ввалился мальчишка в предбанник, беспрекословно выстуженный прошлыми пургами, осмотрелся. Еды здесь не было.
Нет как нет - хоть из березовых веток, хоть из можжевеловых  -  веника, ни единого!
Делать нечего, он двинулся по синей целине дальше, навещал и Масловскую баню, и другие, которые по соседству располагались. Удача к нему не спешила, не летела скорым соколом. Так и ходил, придерживая низкие черные валенки руками, чтоб невзначай не затерялись в  метельных волнах.
Через февральские завалы перебираться  -  маята одна.
Устал Семка, через полтора часа упарился, ровно и впрямь побывал в парилке.
Всё ж таки своего отчаянного намерения не утерял, домогался веников по всему порядку веретьевских, что за огородами, бань.
Ввечеру, уже потерявши все надежды на березово чудесные палочки-выручалочки, набрел на отдаленный банный полок.
В уголке нашел ничуть не тощий веник, никем до сей поры не востребованный. С ним и возвернулся.
-  Бабусь! Мое слово, глянь, верное. Есть для тебя вкусная добыча. Хоть водили меня тамошние домовые долго. И уж так ретиво!
-  Не было разговора, что мне по душе твой листвяной суп. И про домовых лучше не надо. Сейчас давай зеленую сухмень в чугунок ронять. Мать-то ведь давно кипятку наварила.
Незлобиво старуха ворчала, и Семка не вступал в споры с  ней.
Если не пустился в беседу про поход по синим снегам, то причину зачем изъяснять? Все бани обошел, одну за другой обшарил захолоделые полки. Денька два будет в дому супец.
Потом… выручай, ружье! Спасайте, патроны!
Иной подмоги откуда ждять?
Совсем стемнело, когда поужинали и всем семейством, не шибко насытившимся, наладились отдыхать.
Упорно Семка помалкивал, не желая расстраивать бабку и мать. Имея  точное суждение: раз он добытчик, по-разному должен заботиться о семье. Именно что всяко.
Вот ведь невеликим охотником был мальчишка. Однако уже всякое ведал. Шла война… надо было многое понимать.





ПОБАСЕНКИ
ПРО ЗВЕРЕЙ И ПТИЦ
-------------------------


КОТ И ПЕТУХ

Поглядел петух в окно –
полдень за окном давно.
-  Ой, дела! Вы как смола!
Отложу-ка я дела.
К страусу идти пора.
Будет там не шелуха,
приготовлено с утра
там пшено для петуха.

К страусу идет он в гости.
Видит через речку мостик.
За мосточком видит  -  кот
лижет лапы и живот.

-  Петушок! Куда идешь?
Глянь на тучу! Будет дождь.

-  Что мне дождь? Какой тут страх?!
Не хочу я видеть тучу.
Ведь у страуса в гостях
зернышек дадут мне кучу.

К пальме тянется кот лапою,
когти точит, ствол царапает:
а петух-то, видно, глуп;
попадет ко мне он в суп.

-  Эй, петух! Вдвоем пойдем!
Веселей идти вдвоем.

Тот подумал: дело плохо,
кот  -  такой, он съест  -  не охнет.
И скорей (к приказу глух)
говорит коту петух:
-  Как вдвоем?! Нас будет трое.
Крокодил идет со мною.

-  Крокодил идет с тобой?
Захотелось мне домой.
Ты ступай своей дорогой
и меня, прошу, не трогай.

Кот  -  в кусты. И там пропал,
словно тут и не бывал.
А петух? Продолжил путь.
Важно только не уснуть,
чтоб в дороге не пропасть.
Чтобы в супчик не попасть.


БАБОЧКА И ГУСЕНИЦА               

Машет крыльями красавица.
Кружит, кружит над цветком.
Бабочка желает нравиться
тучкам в небе голубом.
Павианам на поляне.
И развесистым лианам.

Но ей нравится самой
только цветик золотой.
Им любуется она.
Им она восхищена.

- Долог был к тебе мой путь.
Чтоб тебе понятно стало,
объясняю: пусть устала,
не спешу я отдохнуть.
Тонок нежный стебелек,
нежен каждый лепесток.
Это просто благодать -
над тобой, мой друг, летать!

На цветок свалился вдруг
с пальмы робкий червячок.
Бабочка, замедлив круг,
закричала горячо:

- Эй! Уродец! Прочь беги!
Лепесток тебе не лавка!
Чтобы не было ноги
на моем цветке, малявка!

- Ты сама была такой:
шевелился ножек рой,
улетали ввысь мечты.
Гусеницей звалась ты.

Так ответил червячок.
Что же бабочка? Молчок!


ЧЬЯ ДОБЫЧА?

Дикий кот дружил со львом.
Был доволен дружбой кот.
Есть местечко за столом  -
набивай себе живот.

Воровать легко к тому же.
Ведь ругать кота нельзя  -
не сидеть воришке в луже,
потому что лев в друзьях.

Как на землю не упасть,
когда лев разинет пасть?
Он, воришечку любя,
съесть готов всегда тебя. 
Льва придется попросить:
надо бы кота простить.

Но однажды у пигмея
кот добычу уволок.
И  -  к царю зверей скорее:
друг, пусти-ка в уголок.
Думаю  -  не обессудишь,
Защитишь меня ты снова.
Так нахальны эти люди!
Порицать друзей готовы!      
               
Прибежал пигмей к друзьям:
я добычу не отдам!
Дома, сидя у огня,
дети ждут давно меня!

Кот молчит. Не дал ответа.
Зашипел змеей в углу.
-  Получи тогда стрелу,  -
говорит пигмей на это.

Царь зверей разинул пасть.
Зарычал: кот волен красть!      

Тут стрела его ужалила.
И сказал пигмей царю:
-  Слышишь, что я говорю?!
Не серди меня, пожалуйста!

Прыгнул лев вперед, а стрелы
полетели, словно град.
Ох, не рад был он, не рад,
что пигмей  -  охотник смелый.

Уступил лев поле боя               
и, ворча, вернул чужое.
               

ПОЗВОЛЬ ПОДРАСТИ

Пришла жестокая жара.
И леопард в лесу услышал:
-  Ты смелый! И тебе пора
на дерево залезть повыше.

Он обернулся  -  антилопа
к нему пожаловала в лес.
Испуганно глазами хлопая,
упрашивает, чтобы лез.

Ведь ловкий он! Ведь он могучий!
Пусть черную попросит тучу
пролиться ливнем на равнину.
Чего уж строить злую мину,
чего впустую ей греметь,
катая в небе гула медь?!

Тут все порадуются ливню.
И смельчаку пожива есть:
коль антилопа не противна,
пусть после… антилопу съест.

Охотно тот ее послушал.
Вот туча ливнем пролилась,
и стало на равнине лучше.
И леопард услышал:
-  Слазь!
Скорее слазь!
Могучий, смелый,
к обеду приступай, но дело
вполне способно подождать.
Могу я мяса больше дать.
Позволь мне только подрасти.
Позволь пошире стать в кости.   

-  Согласен,  -  леопард сказал.
Потухли желтые глаза:
без страха чтобы антилопа
опять тут бегала и топала.

Быстрей трава растет тогда,
когда с небес польет вода.
А лишь у зноя больше сил,
трава слабеет. Вот же хилая!

Горюет антилопа снова:
-  Ох, леопард! Я не здорова!   
Залезь на дерево. Пусть туча
прольется ливнем, пусть не мучает
меня, и травку меж деревьев,
и бедных жителей деревни.
Нам всем воды сегодня надо.
Нам дождик нужен. И прохлада.

Вот леопард наверх полез.
Он просит дождик у небес.
Там на деревьях до сих пор
у леопардов разговор.

И до сих пор все антилопы
траву готовы дружно лопать,
им  говоря опять и снова
-  Нас есть? Да мы же не готовы!
Готовы только подрасти,
чтоб шире стать для вас в кости.               


УРОЖАЙ   

У мартышек было поле –
- поле, полное фасоли.
Убирать пришла пора.
Раз пора, начать с утра?

Нет, они решили сесть
и с утра нарезать ложек:
кто  желает супчик есть?
Ой, без ложки ты не сможешь!

Дело сделать мудрено,
если песенку не спеть.
… Перепето много, но
с делом все же не поспеть.

Не поспеть? Еще есть день!
Для мартышек день не в счет.
Ложки делать им не лень.
Будет супчику почет.

Что же делали на деле,
песни дружно распевая?
Подготовиться хотели
разве к сбору урожая? 

Ах, мартышки! Ложек груда
через день была готова.
Для еды была посуда.
Но… мартышки, сейте снова!

Павианы утром рано
прибежали за фасолью.
Быстро поле обобрали.
Супчику наелись вволю.

*     *      *

Эх, мартышки! Ай-яй-яй,
ждать не должен               
урожай! 


ДОМ  ХАМЕЛЕОНА

Надежен друг хамелеон.
Не мерится с лягошкой силой.
К себе
-  поскольку тихий он  -
она дружочка пригласила

Был у реки
лягушкин дом.
Речной простор там синий очень.
И тихий друг сказал о том,
что отнимает этот дом,
поскольку жить один тут хочет.

Сказать,
конечно, он сказал.
Но у нее второй был друг.
Он взял и появился вдруг  -
силен, отважен и удал.
Не крокодилом звался он?
Да! Оттого хамелеон
Из дома поскорей удрал.

Надежный
Друг хамелеон  -
С ним не идет в сравненье слон.
Ловить жучков он помогает,
и глянь  -  гостит у попугая.

Открытый небу
дом у птиц.
С зарею полон он зарниц.
Тут залюбуется любой
глубокой здешней высотой
то алой сплошь, то голубой.
Решил хамелеон забрать,
поскольку видеть небо рад,
у попугая этот дом
и по соседству лес притом.

Ах, что за шум в лесу поднялся!
Но, к счастью, шума испугался
хамелеон. Помчался прочь,
всех птиц не смея превозмочь.

… Сейчас бы
Дом ему  -  любой.
И в соответствии с мечтами
сам синий-красный-золотой,
а то весь станет голубой
под голубыми небесами.


ВСЕСИЛЬНЫЙ БАРАН

Поймал гепард барана.
-  Хоть мне обедать рано,
молчи! Будь глух и нем!
Сейчас тебя я съем!

Каков ответ барана?
-  О, да! Обедать рано.
Всесилен я к тому же.
И не гожусь на ужин.

-  Имеешь много сил?
Что ж, я бы попросил
без лишних разговоров
явить всесильный норов.

Тогда баран сказал:
-  Желаешь, гром ударит?
Закрой скорей глаза.
Ты гром услышишь, парень.

Услышать гром гепарду,
отчаянному парню?
Давай! Уже не нужен
обед и даже ужин.

Лишь он глаза прикрыл,
удар гепарду был!
Баран ударил быстро:
в глазах гепарда – искры!

*      *      *

Охотник! Ты прости!
Барана след простыл.


СЛУГА  ПИТОНА

Кто удачливей мангуста?
Не найдешь таких в лесу.
А спроси-ка хоть лису:
у кого в желудке пусто?
Ой, конечно, у питона!
День-деньской лежит в кустах.
Быть голодным нет резона,
вот и зол он. Просто страх!

А питон и расстарался.
Он к мангусту взял подкрался:
-  Что, в тисках твоя нога?
Ты отныне мне слуга!
Зря не рвись, а будь послушен.
Будь то птица или зверь,
приноси добычу лучше
лишь хозяину теперь.

Думать надобно мангусту.
Только мыслей всё ж не густо.
Говорит и так, и сяк.
А питон  -  я не дурак!
Вижу, ты удрать непрочь.
Но питона не морочь!
От слуги ведь не с руки
нынче слушать пустяки.

Раз хозяин тут в чести,
всё же можно провести  -
у мангуста есть резоны!  -
и голодного питона:

-  Слышь-ка, друг! Ты ни гу-гу
никому, что я не мастер.
Сам имею я слугу.
Мне слуга приносит счастье!

-  Ты, я вижу, забияка!?
-  Нет, питон! Слуга-собака
тем мою спасает честь,
что приносит мне поесть.

-  Подавай сюда слугу!
Вот тогда я… ни гу-гу!

*      *      *

Слуг искать теперь мангусту?
Да! Но с ними ведь не густо!
Сам себе он господин:
знай ходи теперь... один.


У ШАКАЛА НА ПОСЫЛКАХ

Однажды шел себе шакал
и между делом под кусточком
он зайца старого поймал.
Схватил, и съев, поставил точку?

Нет, есть как раз не поспешил.
-  Не смей мне дергаться, мерзавец!
Ты кто?
Подарок для души!
Ты на посылках будешь, заяц!

С тех пор у старого забота
ходить туда, ходить сюда.
Такая, стало быть, работа
сегодня, завтра… Навсегда?

Вот так  -  всегда?
Ведь не в подъем!
Ведь оттого затылок ломит!
Шакал.. и мысли нет о том:
свободу заяц крепко помнит.

Что ж,  взял и так сказал шакалу:
-  В пути попался мне шакал.
Ох, крепок тот зубастый малый!
Себе служить он приказал.

-  Глядишь ты, заяц, слишком кротко.
Я эту кротость не пойму!
И чтоб задать нахалу трёпку,
пойдем немедленно к нему!

Пошли. И привели их ноги
к колодцу около дороги.
Тут заяц сел.
Куда идти,
коль здесь и есть конец пути?

-  Кому нахальство по плечу,
в колодце тот, гляди, живет.
Там спится вкусно силачу,
когда набьет себе живот.

В колодец закричал шакал.
Но там   -  другой. Он не молчал.
Другой кричал, кричал, кричал.
И вниз тогда... шакал упал...
Ну, кто там на посылках был?
Молчит о том  лесная быль.