Это не Аркхем...

Крыши латунной нечеткий отблеск. Это не Аркхем, но что-то вроде. Дом слишком мрачен дороги возле, в нем коридорами тени бродят, в нем под кроватями сны-маньяки, и в потолок клешни Рака вшиты.
Каждый здесь – пленник.
Тяжелый якорь тянет ко дну, не осилить битву – смятые простыни, белый морок, ночи забвения не приносят. Мозг напряжен [фобий/маний шорох] – опий/пилюли смещают оси.
Это не дом в том привычном смысле: лифты, соседи, цветы на клумбе.
Здесь страх крадется заразной мышью, и просыпаешься с мыслью «умер», яркий неон на конце тоннеля жарит похлеще любых софитов.
Если бы жить, как и все, умели [не полосованы острой бритвой, вовремя кофе, друзья, поездки – все, как положено, в этом мире], воздух не стал бы противно-резким, словно здесь души давно прогнили, словно дыхание – яд иприта. Каждый жилец в этом доме болен, быт же подвластен режимным ритмам. Здесь гулко так, как в подземных штольнях. Люди, как куклы, как манекены – хочешь, примерь на них балахоны.
Голые, слишком глухие стены.
Доктор, вы слышите эти стоны? Что вам больной говорит о страхах, вы его лечите аминазином? Тихо выходите в ночь из мрака, носите в линзах порок и зимы, холод снегов, безразличие ветра. Доктор, вы здесь самый главный Голем.
На коридорные километры вылито столько душевной боли, счастья, не понятого никем и
в каждой палате – свой личный голод. Нет ни условностей, ни системы. Дом этот будет ни стар, ни молод, желтый снаружи, внутри …не важно. Если вошел, то не скоро выйдешь. Плечи медбрата – косая сажень, разум бетона безумием выжжен, окна глазеют, не видя света. Монстры, психозы, лоботомия. Много вопросов и нет ответов – время неспешно проходит мили.
Знает кукушка, но вряд ли скажет, сколько отмеряно будет странствий? Кто выставляет на входе стражу?
Дом молчалив и, быть может, странно: нет в нем зеркал, и углов не видно, лишь лабиринты да запах брома.
Лица неясны, но очевидны.
Может ли ад называться домом?