Искательницы приключений

 – «А по его горизонтам стояли две армии. И ждали…»,  – тихо повторила Тина.
На улице погода никак не могла решить, что это – ещё одна поздняя оттепель или уже пришла весна, к настоящему теплу всё это или к последним морозам, к пасмури или к метели… И сверху  капало, а внизу похрустывало неубранным кое-где ледком. И то ли дождь ещё притворялся последним снегом, то ли снег, не добравшись до земли, обращался туманом.
На улице было неуютно, как в квартире,  из которой только что уехали гости, и надо уже было возвращаться в будни и начинать уборку. На улице было, как утром с постылой любовницей, а здесь…
Пристанище…
Здесь не было домашнего уюта, домашнего тепла, домашней расслабленности. Здесь  были бы неуместны домашние тапочки и халаты, а словно бы  – смокинги и декольте. Но ощущение безопасности… Словно бы бродяги сдали на входе свои шпаги и сюрикены, свои склянки с ядом, свои магнумы, узи и светошумовые гранаты и приготовились к празднику, приготовились… Приготовились к встречам, приготовились к чуду. Приготовились к  роковым свиданиям…

                Искательница приключений,
                Искатель подвигов…

Ещё прошлой осенью здесь было довольно свободно, но потом, когда я раз за разом пыталась застать здесь  Ирину Дмитриевну, незанятых мест становилось всё меньше и меньше, и вскоре  уже начала опасаться, что, зайдя в очередной раз, останусь  ни с чем, но местный метрдотель… метресса…   как-то запомнила меня и столик мне находила.
Нашла нам и сейчас.

Я закончила читать про ущелье заполненное водопадами и радугами, и Тина опять повторила последнюю строку:
– «А по его горизонтам стояли две армии. И ждали…», – и неожиданно жёстко   добавила: – Не дождутся!
– Да, мне и самой уже хочется добавить, – улыбнулась я, –  как… как в обеих армиях от напряжения дрожат колени, зудят зубы, чешутся кулаки, топорщатся перья;  как над бесконечным номосом горит и никак не может догореть бесконечная заря; как миги обращаются секундами, секунды накапливаются в минуты, минуты каменеет часами; как истомляются руки, опускаются крылья, зарываются в грязь копыта; как, наконец, садится на кочку первая истомившаяся воительница;  как первый бес тайком от сотника-дьявола хлебает, наконец, из запрятанной фляжки;  как первая наставница сосланной бурчит: не завидую я тому нечистому;  как номос доносит эти слова до противоположной армии, и первый друг сосланного бормочет: а я завидую;  как заря всё наливается бесконечностью;  а та, которая первая села – чего зря время терять:  вечерний загар самый полезный – разделась, и кой-чего у неё прикрывает нынче лишь несколько перышек;  а тот который выхлебал уже всю свою фляжку – уже дерётся с друзьями за единственный бинокль, который, плюнув от сарказма, небрежно бросил на пенёк сотник;  а жёлтая  заря всё горит и горит, горит и горит, горит и горит...
Тина засмеялась и резко повернулась: за соседним столиком засмеялись тоже.
И говорила, и читала я негромко, да и джазовые вариации из  невидимых динамиков скрадывали звуки посторонних компаний, но эта пара  нас слышала. Больше – они нас слушали.
Это чувство – чувство  публики, трудно объяснить, но, как женщина всегда знает, что на неё смотрят, так и тут,  я давно почувствовала внимание слушателя. Слушателей. Как выяснилось – двух.
Тина гневно встала:
– Вы!...
– Уймись, смертная, – примиряюще проговорил мужчина.
– Вы?! – изумилась моя подруга, а я всё ничего не понимала.
– Мы не к тебе.
И он повернулся ко мне, и он взглянул на меня, и он улыбнулся мне.
Бездна.
– Не пугай девочку, – раздалось сбоку.
Так шелестят берёзы, так падают звёзды, так расцветают розы… Так дышит флейта.
– Она не любит, когда её называют девочкой.
– Я знаю.
Так… так посреди воробьиной ночи вспыхивает небо.
Она угрожает ему? Мне?! Что ж… Я нашла взгляд того, кто выглядел как мужчина… Поначалу ничего не происходило... потом  фортепьяно в динамиках угасло и расцвёл саксофон... потом ясно  услышалось биение сердца… сердец… трёх! Потом…
– Уймись, смертная! –  не выдержала та, которая выглядела совсем как женщина.
Что ж… Можно выдохнуть и остановить танец молчаний.
– Говорите.
Выдохнула и она, а он сглотнул… Потянулся к своей чарке… Буркнул:
– За прекрасных дам!
Одним глотком выпил. Поморщился:
– Просил же заказать мне водку! – и обернулся ко мне: – У меня всего лишь тройка слов: Сафо выражает нетерпение.
А  белокрылая  добавила:
– Обещала же… Выполняй.
А темноликий повернулся к свой спутнице, дотронулся до её обнажённой руки:
– Разреши, я сделаю ей подарок.
– За что?
Показалась ли  мне  проскочившая от её кожи в его ладонь искорка? Почудился ли запах озона?
– За Ждокла. Он обхохочется, когда я опишу ему его драку за бинокль. Какая классная визуализация!
В  ответ раздался смех, ну, совсем женский:
– Интересно, а Айруне  понравится, как за ней подглядывали?! Разрешаю.
– Эй, – возмутилась я, – я ещё посмотрю, принять ли мне ваши подарки!
– Да кто ж тебя спрашивать будет?– раздался ангельский голосок.
– Я просто скажу, – дьявольски усмехнулся другой, – что крестильное имя у твой подружки – Устинья.
– И что?
Моя подружка только  обречённо махнула рукой.
–  Да, она представляется последними четырьмя буквам своего имени, – опять усмехнулся дьявол.
– А как ты думаешь, как её   зовёт её старшая сестра? – опять улыбнулась ангел и встала. – Прощайте.
Они обнялись и исчезли.

Я стояла, смотрела на ту, которая и мне представилась по  последним четырём буквам своего имени,   а потом  просто  выделила четыре первых:
– Уста?!

*
*
*
повествование  про девочку Алю подходит к концу. Так как оно по времени подзатянулась напомню истоки:

«кафе»  –  Полет пчелы от яблоневого сада и до ладоней дам
(http://www.proza.ru/2007/11/06/160)

«Ирина Дмитриевна», «Сафо» –  Это уже стало ритуалом
(http://www.proza.ru/2015/01/10/608)

«Тина»,  «две армии», «белокрылая», «темноликий» – В миг полуосени-полузимы
(http://www.proza.ru/2009/09/14/1233)

«Уста»  – Правило великого исключения
(http://www.proza.ru/2008/11/25/511)