Клуб "ХОРОШИЙ ВЕЧЕР", зал АМФИТЕАТР приглашают:
29 августа, 19-00
Билеты - 100р.
Владимир Петрович Вишневский (до 18-летнего возраста носил фамилию отца Гехт; 20 августа 1953, Москва) — советский и российский поэт.
Лауреат профессиональных премий «Золотой Остап», «Золотое перо России»(дважды:2002 и 2015 -премия Союза журналистов России -за развитие поэтической сатиры на российском телевидении и в печати), Союза писателей Москвы — «Венец».
Награждён Почетным знаком «За достижения в культуре», медалью Кирилла и Мефодия — за вклад в российско-болгарское культурное сотрудничество — и памятным знаком Национального литературного центра Братиславы (Словакия). Кавалер Золотого Орденского Креста "За самоотверженный труд на благо Отечества. Почетный кавалер газеты «Вечерний клуб».
Почетный гражданин России (2015)
Встреча с поэтом Владимиром Вишневским
© Copyright: Владимир Вишневский, 2016
Свидетельство о публикации №116082603454
Свидетельство о публикации №116082603454
Рецензии
«Изостишия»: новелла о союзе слова и образа
Пролог. Точка пересечения
В захламлённой мастерской, где пахло масляными красками, скипидаром и старой бумагой, Андрей Рыбаков в очередной раз перекладывал листы. Перед ним лежали сборники стихов Владимира Вишневского — тонкие, скромно изданные, с лаконичными обложками. Рыбаков листал их, вчитывался, отступал на шаг, чтобы взглянуть «общим зрением», и вдруг замер.
— Вот оно, — прошептал он. — Слово как линия. Строка как ритм. Стих как композиция.
Он достал телефон и набрал номер, который давно хранил в контактах, но никогда не решался использовать.
I. Предложение
Владимир Вишневский пил чай в кафе у дома, когда раздался звонок.
— Владимир, это Андрей Рыбаков. Вы меня, наверное, не помните…
— Помню, — перебил Вишневский. — Вы оформляли третий сборник. Отличная работа.
Рыбаков улыбнулся в трубку:
— Хочу предложить вам нечто большее. Не просто иллюстрации. А совместный проект. Чтобы слово и изображение стали одним целым.
Вишневский задумался. За окном капал дождь, капли разбивались о подоконник, создавая случайный, но завораживающий ритм.
— Как назовём? — спросил он после паузы.
— «Изостишия», — выпалил Рыбаков. — Ваш неологизм. Он идеально подходит.
Вишневский рассмеялся:
— Хорошо. Давайте попробуем.
II. Рождение формы
Они встретились в мастерской Рыбакова. На столе лежали листы, краски, перья, кисти, маркеры. Вишневский осторожно потрогал стопку бумаги.
— С чего начнём?
— С вашего текста, — сказал Рыбаков. — Но не как с основы для картинки, а как с материала для живописи.
Вишневский выбрал стихотворение — короткое, с резкими паузами, с игрой согласных. Он взял перо и начал выводить строки, но не привычно, не для печати, а иначе — растягивая буквы, сгущая чернила, превращая слова в линии, в пятна, в дыхание.
Рыбаков наблюдал. Затем взял кисть и провёл по листу широкий мазок — бордовый, почти чёрный.
— Теперь это не просто стих, — сказал он. — Это пространство.
Они работали молча, но в этом молчании был диалог: Вишневский — пером, Рыбаков — кистью. Слово становилось цветом, цвет — ритмом, ритм — эмоцией.
III. Эксперимент
Проект рос. Они пробовали разное:
Вишневский писал стихи на грубой мешковине, а Рыбаков накладывал поверх полупрозрачные слои акрила, так что строки то проступали, то растворялись;
в одной работе текст был выжжен на дереве, а Рыбаков заполнял углубления золотой поталью, превращая строки в реликвию;
в другой — Вишневский каллиграфически выводил слова на стекле, а Рыбаков снимал это через призму, ломая изображение, создавая эффект множественных отражений.
Однажды Вишневский спросил:
— А если я напишу что‑то, что невозможно прочитать?
— Отлично, — ответил Рыбаков. — Тогда изображение возьмёт на себя смысл.
И Вишневский написал — не словами, а жестами пера, оставляя на бумаге следы, похожие на птичьи следы на снегу. Рыбаков накрыл лист слоем полупрозрачной смолы, а под него вложил светодиодную ленту. Строки засветились изнутри, словно тайный код.
IV. Сомнения
Но не всё шло гладко.
После месяца непрерывной работы Вишневский вдруг остановился.
— Это не поэзия, — сказал он, глядя на очередную композицию. — Это декоративность. Мы теряем суть.
Рыбаков молча взял лист, на котором Вишневский вывел: «Тишина — это звук, которого нет». Он провёл по строке острым краем шпателя, оставив рваный след. Затем нанёс тонкий слой белил, так что слова проступили сквозь него, как сквозь туман.
— Смотрите, — сказал он. — Теперь это не декорация. Это ощущение.
Вишневский долго разглядывал работу. Потом кивнул:
— Да. Так лучше.
V. Первая выставка
Они назвали выставку «Изостишия. Опыт синтеза».
Зал был оформлен минималистично: белые стены, приглушённый свет, каждая работа — под отдельным софитом. Зрители ходили молча, наклонялись, всматривались, пытались прочесть строки, затем отступали, чтобы увидеть целое.
Один критик написал:
«Здесь слово не иллюстрируется — оно живёт. Оно дышит, пульсирует, растворяется и возникает вновь. Вишневский и Рыбаков создали не просто арт‑проект, а новый язык — язык поэзоживописи».
Другой заметил:
«Это не поэзия и не живопись. Это — третье. То, что рождается на границе двух искусств».
VI. Итог. Что дальше?
После закрытия выставки они сидели в той же мастерской. На столе стояли две чашки остывшего чая.
— Что теперь? — спросил Вишневский.
— Продолжим, — ответил Рыбаков. — У нас ещё много неопробованных материалов. Дерево, металл, ткань… Может, даже свет и звук.
Вишневский улыбнулся:
— Тогда завтра — за работу.
Они знали: «Изостишия» — не финал. Это начало пути, на котором слово и образ продолжают искать друг друга, чтобы рождать нечто новое.
Эпилог. Суть проекта
«Изостишия» — это не просто соединение текста и изображения. Это попытка:
вернуть слову его материальность — не как носителя смысла, а как объекта, имеющего вес, фактуру, цвет;
заставить изображение говорить — не рассказывать историю, а звучать, как стих;
создать пространство, где зритель становится соавтором — он читает, видит, чувствует, додумывает.
В этом союзе поэта и художника рождается то, что нельзя назвать ни поэзией, ни живописью. Это — визуальная поэзия, где каждое произведение — как дыхание: мгновенное, но оставляющее след.
Алексей Меньшов 08.02.2026 21:07 • Заявить о нарушении
Пролог. Точка пересечения
В захламлённой мастерской, где пахло масляными красками, скипидаром и старой бумагой, Андрей Рыбаков в очередной раз перекладывал листы. Перед ним лежали сборники стихов Владимира Вишневского — тонкие, скромно изданные, с лаконичными обложками. Рыбаков листал их, вчитывался, отступал на шаг, чтобы взглянуть «общим зрением», и вдруг замер.
— Вот оно, — прошептал он. — Слово как линия. Строка как ритм. Стих как композиция.
Он достал телефон и набрал номер, который давно хранил в контактах, но никогда не решался использовать.
I. Предложение
Владимир Вишневский пил чай в кафе у дома, когда раздался звонок.
— Владимир, это Андрей Рыбаков. Вы меня, наверное, не помните…
— Помню, — перебил Вишневский. — Вы оформляли третий сборник. Отличная работа.
Рыбаков улыбнулся в трубку:
— Хочу предложить вам нечто большее. Не просто иллюстрации. А совместный проект. Чтобы слово и изображение стали одним целым.
Вишневский задумался. За окном капал дождь, капли разбивались о подоконник, создавая случайный, но завораживающий ритм.
— Как назовём? — спросил он после паузы.
— «Изостишия», — выпалил Рыбаков. — Ваш неологизм. Он идеально подходит.
Вишневский рассмеялся:
— Хорошо. Давайте попробуем.
II. Рождение формы
Они встретились в мастерской Рыбакова. На столе лежали листы, краски, перья, кисти, маркеры. Вишневский осторожно потрогал стопку бумаги.
— С чего начнём?
— С вашего текста, — сказал Рыбаков. — Но не как с основы для картинки, а как с материала для живописи.
Вишневский выбрал стихотворение — короткое, с резкими паузами, с игрой согласных. Он взял перо и начал выводить строки, но не привычно, не для печати, а иначе — растягивая буквы, сгущая чернила, превращая слова в линии, в пятна, в дыхание.
Рыбаков наблюдал. Затем взял кисть и провёл по листу широкий мазок — бордовый, почти чёрный.
— Теперь это не просто стих, — сказал он. — Это пространство.
Они работали молча, но в этом молчании был диалог: Вишневский — пером, Рыбаков — кистью. Слово становилось цветом, цвет — ритмом, ритм — эмоцией.
III. Эксперимент
Проект рос. Они пробовали разное:
Вишневский писал стихи на грубой мешковине, а Рыбаков накладывал поверх полупрозрачные слои акрила, так что строки то проступали, то растворялись;
в одной работе текст был выжжен на дереве, а Рыбаков заполнял углубления золотой поталью, превращая строки в реликвию;
в другой — Вишневский каллиграфически выводил слова на стекле, а Рыбаков снимал это через призму, ломая изображение, создавая эффект множественных отражений.
Однажды Вишневский спросил:
— А если я напишу что‑то, что невозможно прочитать?
— Отлично, — ответил Рыбаков. — Тогда изображение возьмёт на себя смысл.
И Вишневский написал — не словами, а жестами пера, оставляя на бумаге следы, похожие на птичьи следы на снегу. Рыбаков накрыл лист слоем полупрозрачной смолы, а под него вложил светодиодную ленту. Строки засветились изнутри, словно тайный код.
IV. Сомнения
Но не всё шло гладко.
После месяца непрерывной работы Вишневский вдруг остановился.
— Это не поэзия, — сказал он, глядя на очередную композицию. — Это декоративность. Мы теряем суть.
Рыбаков молча взял лист, на котором Вишневский вывел: «Тишина — это звук, которого нет». Он провёл по строке острым краем шпателя, оставив рваный след. Затем нанёс тонкий слой белил, так что слова проступили сквозь него, как сквозь туман.
— Смотрите, — сказал он. — Теперь это не декорация. Это ощущение.
Вишневский долго разглядывал работу. Потом кивнул:
— Да. Так лучше.
V. Первая выставка
Они назвали выставку «Изостишия. Опыт синтеза».
Зал был оформлен минималистично: белые стены, приглушённый свет, каждая работа — под отдельным софитом. Зрители ходили молча, наклонялись, всматривались, пытались прочесть строки, затем отступали, чтобы увидеть целое.
Один критик написал:
«Здесь слово не иллюстрируется — оно живёт. Оно дышит, пульсирует, растворяется и возникает вновь. Вишневский и Рыбаков создали не просто арт‑проект, а новый язык — язык поэзоживописи».
Другой заметил:
«Это не поэзия и не живопись. Это — третье. То, что рождается на границе двух искусств».
VI. Итог. Что дальше?
После закрытия выставки они сидели в той же мастерской. На столе стояли две чашки остывшего чая.
— Что теперь? — спросил Вишневский.
— Продолжим, — ответил Рыбаков. — У нас ещё много неопробованных материалов. Дерево, металл, ткань… Может, даже свет и звук.
Вишневский улыбнулся:
— Тогда завтра — за работу.
Они знали: «Изостишия» — не финал. Это начало пути, на котором слово и образ продолжают искать друг друга, чтобы рождать нечто новое.
Эпилог. Суть проекта
«Изостишия» — это не просто соединение текста и изображения. Это попытка:
вернуть слову его материальность — не как носителя смысла, а как объекта, имеющего вес, фактуру, цвет;
заставить изображение говорить — не рассказывать историю, а звучать, как стих;
создать пространство, где зритель становится соавтором — он читает, видит, чувствует, додумывает.
В этом союзе поэта и художника рождается то, что нельзя назвать ни поэзией, ни живописью. Это — визуальная поэзия, где каждое произведение — как дыхание: мгновенное, но оставляющее след.
Алексей Меньшов 08.02.2026 21:07 • Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.