Гефсиманский сад

Пустынна Елеонская гора,
С ее вершины к Иерусалиму
Нисходит ночь. "Все кончено. Пора!"
Уж силы зла спешат неодолимо,

Спешат сюда, через поток Кедрона,
В притихший сад в морозном серебре
Дыханья звезд, и смотрит Он со склона
На спящий город в гаснущей заре.

Сюда так часто приходили прежде,
Его речей оливы помнят свет,
Сегодня говорит Он безнадежно
Поскольку знает, что надежды нет.

Пришла пора исполниться словам,
Пророчествам настало время сбыться,
И здесь Иаков, Петр, Иоанн.
Они пришли с Ним рядом помолиться.

В тени большого дерева, поодаль,
Чтоб слов Его не долетала суть,
Поник Иаков, Иоанн, а Петр
Склонил большую голову на грудь.

Его терзает слов недавних горечь,
И давит сердце непомерный груз,
Он поминутно про себя бормочет:
"Не отрекусь! - Нет-нет! Не отрекусь"!

И трет глаза огромною рукою,
"Что так сказал Он? -  Столько странных слов:
"Теперь не можешь ты идти за Мною..."
А я всю душу положить готов.

Как вышло, что умыл он наши ноги? -
 "Уразумеешь после" - мне ответил. -
"Уже осталось с вами быть не долго,
И что так нынче называл нас - "Дети"...

И заповедал нам любить друг друга,
Как это можно, что один из нас
Возьмет и выйдет за пределы круга,
И самого Учителя предаст?

Как горестно подозревать кого-то"! -
Он оседает на сырую Землю,
Как голова отяжелела, Петр!
Увы, в минуту злую Петр дремлет.

И вздрагивает - словно в дом стучатся,
Печальный голос долетел сквозь сон:
"Чего ж не мог ты бодрствовать часа? -
Над ним Учитель. "Что ты спишь, Симон"?

"Не спи! Не спи! - а голос грусти полон,
Встряхнулся Петр, только не заплакав...
И все очнулись, снова отошел Он.
На ствол оливы оперся Иаков,

Глаза прикрыты, -  все равно, темно.
Но мысли и нутро его горели:
"Своею кровью Он назвал вино,
А Телом - Хлеб, который нынче ели.

И говорил, что с Ним ядущий хлеб,
Свою пяту подымет на Него,
Уже ль зловещий замысел окреп,
Неужто потеряем одного?

Печальный за столом был разговор,
Как утомляет душу подозренье!"
И вспомнилась ему гора Фавор,
И явленное там Преображенье...

"Он и тогда взял только нас троих,
И там явился в совершенной славе,
Но знать, не нас Он выбрал из других,
А дело в том, кого средь них оставил"?

Так, лучше бы тому и не рождаться"? -
В ознобе сжалось сердце рыбака,
Но осязание иссякало в пальцах,
С плеча безвольно потекла рука.

Ночной порой привыкший ставить сети,
Плывет на лодке в море Галилейском,
И принимает небо в звездном свете
За стаю рыб и волны в рыбьем плеске,

И сети он торопится поставить,
Чтобы домой добраться до утра,
Но лодка натыкается на камень,
- Учитель снова разбудил Петра...

Как будто с ветки улетела птица,
Он разогнул затекшие колени, -
"И как я мог так снова позабыться"?
Вокруг все гуще становились тени.

И вновь один, коленопреклоненный,
По всей природе -  только Человек.
Но ткань плаща струится по хитону
Потоком складок полнокровных рек.

Дни сочтены, судьба Ему известна,
Пусть одинок и скорбь Его прожгла,
В Него насквозь глядела долго бездна
И никаких изъянов не нашла.

Вдруг потеплели звездные глаза
Неизъяснимым человеку Взглядом
И разомкнулись тихо небеса,
И светлый ангел опустился рядом.

Их укрывало облачко тумана,
И слов не слышно в нескольких шагах,
Живая тень в ресницах Иоанна
Слегка дрожала на худых щеках.

"Зачем Он так разгневался во Храме?
Как будто всех настраивал нарочно,
Ведь мог бы снова обойтись словами,
Они теперь все обозлятся точно".

Змеится холод от подошв сандалий,
Парализуя тело человека,
А душу крепло оплели печали,
Все силы ночи налегли на веко, -

"Теперь опасность нам грозит повсюду,
Как будто нам в затылок дышит зло...
Куда Он нынче отослал Иуду"? -
Холодный пот прошиб ему чело...

И дрожь его пронзила до нутра
Все тот же голос - "Просыпайся Петр!
Все кончено. Идемте. Мне пора"!
Но голос был решительным и твердым...

(с)СкороВесна