Кристов

Мне тишина милее друга,
Всё убаюкивает вьюгой.
Из окон нежного шуршания,
Мой личный паж,души желания.

Сказал забыть мои молитвы,
К любимой, странствующей нужде.
Ведь Бог прощает те забвения,
Когда желаем мы во сне.

И сил моих уже иссякнет,
Последний крик, он очень слаб.
Он как измученный ребёнок,
Кричит, не зная, что он враг.

Пойти бродить теперь у вены,
Единство верного ключа.
Покой нетронутой вершины,
Мой тяжкий крест, моя судьба.

Где я борюсь сам скаля,
Свой острый привкус у руля.
За то, что людям навсегда,
Можно погреться у луча.

Но как ты Бога не томи,
И не моли своё искусство.
Это лишь можно называть
безумством сильного ублюдства.

Как много разного явства,
Где есть шакалы и уроды.
Их гнидский смех сам по себе,
Уже взывает в горле рвоту.

И я, ища ответ в тебе,
Нашла такое же упорство.
Тогда все люди на земле
Это смешное неподобство?

А может ты мои мечты?
Что рвут меня за те черты.
Где прожигала каждый вечер,
Я как последний у Невы.

Я не отвечу на вопрос,
И тишина меня съедает,
Теплей, укрывшись простынёй,
Моих страннейших предвещаний.

Где надоело догонят,
Себя спасая у шезлонга.
И вновь просить себя молчать,
Что остро режешь рану словом.

И в место тысячи дорог,
Есть только стоптанная мною,
Одна, прощальная тропа,
Наркомания и тоска.

По ней ещё не проходили,
Мои весёлые года.
И я бороться не привыкла,
Если кидают у моста.

Ведь не могу всю жизнь держаться,
Когда отталкивают так.
То руки греешь на дорожку,
Нелепо делая мне знак.

И я оставлю на проулке,
Свои последние минутки.
Что скажешь ты без хрипоты,
Хотя откуда те мечты!

Где нет вины, там нет души...
Вот так печально и убого,
От страхов песен и былин,
Осталась лишь привычка ползать.

Как у бездомного бродить,
И в тишине искать осколок.
Где потолок трещит по швам,
сомкнувши гуще стены боли.

Что тишина и мрак и боль,
Вокруг сгущаются упорством.
Ну вот теперь кричи, дитя,
Что ты один, как сотни взрослых.

Вокруг коляски, тысяч лиц
И все хотят тебя пощупать.
Кто приголубить, кто споить,
Своим молочным, пьяным коксом.

Мне не нужна поддержка вновь,
Пошли все вон, пошло всё к чёрту!
Лишь только мячик скок да скок,
Об стенку в такт с руки отскочит.

И даст спокойствие, как звон
В моих словах следы урона.
Где сумасшедший пустозвон,
Простонет песню у Кристова.

А может он уже в гостях?
Сидит, смеётся надо мною,
Творя вокруг один мираж,
Что ты в коробке, узник, паж.

Тут ночь уже пришла за мной
И мрак ужасен болевой.
Только фанатик шевелится,
Мой свет съедая золотой.

Теперь потише, я не слышу!
Где сердца стуки, где мой крик?
Я вижу только боль и скуку,
Мой личный мрак и мой эпит.

Как больно тут дышать, нет силы.
Что происходит? Я горю?
Взять кислорода я не в силах,
Меня съедает взгляд в ничью.

Рукой, на миг остановившись,
Я чую Кристова слова.
Теперь прислушайся, глупышка,
Ты чуешь стук в груди шаля?

На миг закрепостивши мысли,
Рука в крови моя была.
По локоть белый всё пробито,
Осколок собственный храня.

И мячик, с правильным горением,
При взгляде лампочки потух.
Но разом вмиг, острее струны,
Он стал стучать в руках этюд.

Это душа моя горела,
и умерла без любви.
К себе самой, хотя бы к месту,
ты будешь рада, не глупи.

Принять его опять к надеждам
И не давать бродить в ночи.
Оно всё ранах, от болезни,
Твоей скупой, немой руки.

И стены движутся безбрежно,
Душою маня их к себе.
Как ты осушишь лодку если,
Ведро швыряешь в глубине?

Но сердце кровью истекало,
Я не люблю своё явство.
Лучше потухну беспредельно,
чем жить, не зная для чего.

И только время всё ползёт,
оно ещё чуть-чуть спасёт.
Но вскоре в клабище утёк,
Мой гроб внесут в сугроб.

Прошу, мне белые цветы,
Красивых роз большой мечты.
Где крест моей скупой вены,
Украсит южные холмы.

Мой страх затих в заре у окон.
Кристова боль ушла в тайник.
Лишь только капли на лодожке,
Как мячик красный, всё пищит.

О том, что было после боя,
Где все мечты мои слышны.
Я их не помню, как же только,
Я всех забыть смогла родных?

Тут улыбнуться не сумела,
Пускай ещё гроза гремит.
Я свет включу, ведь подгорела,
Моя мечта с икрой грани