Повеса

В который раз одно и то же,
Опять стою в тени ветвей.
Здесь не покажется прохожий,
Здесь голос кажется живей.

Кресты растут немым укором,
На каждом чья-нибудь судьба.
За упокой тут славит ворон,
Изрыта ранами земля.

Здесь смерть оплакана дождями
И комом в горле стынет скорбь.
Колокола частят боями,
В виски колотит звона дробь.

Родители почили рано,
Сперва отец, а после мать.
Горит огнем на сердце рана,
Не помышляя заживать.

Я их оставил в годы смуты,
В пылу страстей покинул дом.
Теперь минули лет минуты,
Осталось лишь жалеть о том.

Мне было, помню, двадцать с малым,
Умом плохой, собой – хорош.
Характером – повеса шалый,
За голенищем прятал нож.

Кабак был родиной, отчизной,
И я, как верный старожил,
С любовью искренней и нежной
Не посещал его – в нем жил.

Вместо креста на шее – девки,
Вместо молитв – истошный вой.
И мечешься, как зверь по клетке.
Проспишься малость – снова в бой.

Так и сошел, наверно, б пеной,
Не приключись тогда напасть,
Когда увязнув в драке пьяной,
Я во дворах хотел пропасть.

Их, помню, было вроде трое,
Гнались, но выбились из сил.
Догнали б, я бы им устроил,
А так считайте, что простил.

В предсмертной бледности рассвета,
Под шум бушующей волны,
Я шел, как парусник по ветру,
Туда, где город видит сны.

Она стояла у ограды,
В Неве купался грусти взор.
«Вот это будет мне награда», – 
Решил я распалить задор.

И подошел, я смелый малый,
Сомнений не было ничуть.
И ничего, что был усталый,
Мне соблазнить – что гвоздь согнуть.

Я к ней и профилем, и фасом:
Скажите-ка, который час?
Ну поведите хоть бы глазом,
Мне кажется, я знаю вас.

Она стоит, дыша волною,
Под тусклым светом фонарей.
Задумчива, сама с собою,
Вдали от праздности речей.

Уж было, что махнул рукою:
Такие птицы не для нас, –
Как вдруг я статуей немою
Застыл в печали синих глаз.

Слова не льются, стрянут в глотке,
И рад бы вымолвить, но нет.
Сейчас бы залпом двести водки
Да так стоять хоть сотню лет.

Она склонилась головою,
На щечках разыгрался цвет:
Хотите? Так пойдем со мною.
И я пошел за ней в рассвет.

Но как бы ни был сладок грех,
Нас вечер наказал разлукой.
И круговерть любви потех
Сменилась вновь кабацкой скукой.

Дни шли гурьбою по дурману,
Листвой менялся календарь.
Всё реже тешил звон в кармане
Под пьяный крик опухших харь.

В рассветном сумраке тумана
Не раз склонялся над Невой,
Где дар судьбы и боль обмана
Сыграли шутку надо мной.

Затем опять в угар порока
Греть поцелуями стакан.
В беспамятстве от злого рока
По новой стал извечно пьян.

Сменился год, а может, боле,
И вот в дыму, средь пьяных рыл,
Сжимая кулаки до боли,
Черты той самой уловил.

Но как же здесь? Ведь не по масти
Цветам средь жухлых сорняков.
С ней кавалер с печатью власти –
В костюме, важный, царь богов.

Она при платье, да вечернем,
Чуть-чуть взволнованна, грустна.
Смущается вниманьем черни
И просит принести вина.

Он шепчет ей, кусает ушко,
Дыханье томно сгоряча.
Ну что сказать, моя подружка,
Коль не любовница – жена.

Та внемлет молча, но с улыбкой,
А взглядом прямиком ко мне:
Видать, смеется над ошибкой.
Ну что ж, в любви как на войне.

Встает и мерною походкой,
Рты заставляя разевать,
Подходит и манерой ловкой
Вдруг приглашает танцевать.

Я столбенею, прям опешил,
Но раз так хочется – изволь:
В твоей игре я буду пешкой,
Коль разрешил тебе король.

И вот она в объятьях снова,
Нежнее ласковой зори.
Уста зажаты, в них ни слова,
А очи молят: забери.

И вроде как бы между делом,
Сквозь шум и гам трактирной комы,
Бросает обреченно смело:
«Мы с вами, кажется, знакомы».

Но это «кажется» злым ядом
Меня лишает всяких сил,
И я ее перед прощаньем
Сам троекрат перекрестил.

Ушел – и поминай как звали.
Привет, далекие края.
Там, где меня совсем не ждали,
Жить, знать, назначила судьба.

И понеслась рутина быта:
Работа, дача, дом, семья.
Мечта была почти забыта
И не тревожила меня.

Так тридцать лет в порочном круге,
Потом развод и путь домой,
Исаакий, верфи, ветер, флюгер,
Туман над сонною Невой.

Ограда, волны – всё как прежде,
Лишь только пепел седины
Да ностальгия, дочь надежды,
Наводят в прошлое мосты.

И вот я здесь, перед могилой,
В который раз грущу о них.
Но не больной печалью – милой,
Той, что тоскуют о родных.

Тишь бьется насмерть перебором,
С ветвей взмывает воронье
И скорбно где-то за забором
Горланит птичие вранье.

Ну что ж, пора, всему есть сроки.
Бреду меж брошенных могил,
Листва кидается под ноги:
Ей тоже жить уж нету сил.

Из церкви, прямо по аллее,
Под тяжестью согнув горбы,
Тюльпанами в венках алея,
Навстречу мне несут гробы.

Я отступаю от дороги,
Скрываюсь в шелесте рябин.
Могильных плит плывут пороги,
Иду меж них совсем один.

Следят за мной с надгробий лица
В укоре, что тревожу сон,
Как будто я шальной убийца,
И словно слышен злобы стон.

Но вдруг удар, я столбенею!
И громче звон, и меркнет свет:
Передо мною на граните
Моей обидчицы портрет!

И будто снова у ограды
Гляжу в ее лица овал:
Всё та же юность, та же нежность,
А очи шепчут: «Не забрал».