Сошедшая со ступенек ума

В 9:30, по утрам, от еле заметного тихого ветра, со скрипом, колышется гномья колыбель.

Она подходит к окну, пачкая салфетки, ладони в алой, смешанной на гуталине, цвета раскаленного металла губной помаде всё что только попадается в терпкий пальчечный капкан. Она тихо вздыхает, теребя длинные ниточки-утяжки от толстовки, кусая, слюнявя их на ходу. Дышать возможности больше практически нет. Комната заполняется всем чем угодно, но только не воздухом. Толстыми клешнями давит на хилую грудь, а внутри монотонным завыванием отзывается родной кашалот — голодно ему в одиночестве, когда хозяин мерно гибнет закапывая самого себя в пыли.

Тинь-ти-лень-тинь-ти-лень! Чёрт и Дьявол звонит, что олень, лишь не лень отозваться в ливень.

Толстые трубочки извилин, извиваясь исходят из головы. С громким непристойным — ШЛЁП! — вытекает серо-желтая жидкость, и дурным запахом наполняется комната, и пол покрывается слизистыми разводами гноя.

А женщина с перепачканными от гуталиновой помады руками всё ходит и ходит по комнате, вокруг еле скрипящей от каждого шёпота колыбели. Небрежно поправляет волосы, сплевывает перемешки слюны, крови, желчи прямо в поскрипывающую кровать. А в груди твердые комья пыли гнездятся, разрастаются в огромные мутные клубы копоти, язвительно отравляющие каждый кусочек тела, тяжелеющие под натиском давления где-то внутри.

Мерно женщина понимает, что спрессовать все шебурщашие в голове мысли почти невозможно. Гадкие змеи кусаются где-то внизу, раз от раза повторяя — не стать тебе тем самым венцом, — снова и снова и снова и снова. Пока вы не задохнетесь.

И в комнате останется только газ. И кроватка жалобно скрипнув опустеет, и человек — когда-то верующий человек! — тоже неожиданно пропадёт.