Посткриптум

плетется за чертог старуха злая,
надеясь тризны изжевать зубами зим,
в бегониях отрады - мертвый камень,
за пазухой труха обид и хилый мим;

вот костерок вдали и над утесом,
жуёт клок мяса неуёмный волкодав,
размозжен череп славного Пегаса,
и въелся в темя падалью конклав;

не народилось смыслов в сети комы,
не присмирел безвестный кардинал,
искали памяти в юдоли смертной доли,
и выгадали только жгут осиных жал;

и в расточительстве готовы к плахе,
готовы мир отдать за молоко, за Бал,
не веруя свои плели приметы в страхе,
ЛЮБОВЬ отринули за пригоршню похвал;

полет Голландца не окончен восвояси,
смешок, и за смешок на дыбу в небеси,
"своя рубашка ближе к телу", к неге,
нужна лишь кровь, чтобы язык плести;

и в мертвенной печали место прорастёт,
для новостей, созвучью едкой боли,
вершок судьбы отмерь шута на корм,
чего же ждать от жизни подневольной;

тропа теперь наверняка не зарастёт,
а зарастет - так конь поблизости, - Эгей,
гордыня правит желчью в молоко, и тис
зеленый возжегся порослью как змей,

в хитоне правды нет изъяна даже бесам,
им пуповиной мерить стол во хлев,
задумка была следующей - Бал повесам,
колоратур лошадок и мореных дев,

и портативный пеший леший на ходулях,
вокзалы тризн отринув пьет бурбон,
чего не веселиться - погребальный
недо_случай кутью врастил в затон,

гребенки лузгают на музыкальном Бале,
на чирей глаз натянуто бельмо греха,
и сказ о славном горнем Буцефале,
вдруг - прорастет за домну облака,

в пижаму детскую вгнездится песней,
колыбельной, ко сну дитя и приголубит
ласковой рукой, не дав принять обет,
на постриг в мраморной пастели Дит;

ослушница сама в себя готова вгрызться,
вспороть живот когтистой белою рукой,
на завтра обернувшись ласточкой-невестой,
но только молодец - горбун, кривой душой.