Солдат невидимого фронта

Он из Чечни вернулся этим летом,
Сидел он в парке юный и слепой.
Девчушка подошла к нему с букетом:
«Скажите, этот цветик золотой?»
И он склонился над девчонкой ниже,
И прошептал ей, трогая цветы:
«Я, милая, цветов твоих не вижу,
Чтобы всегда могла их видеть ты».

Степан Е. «Надежда на сейчас»

***

Воротник линялой Максимовой футболки был слишком свободным и оставлял шею незащищённой. Впрочем, противников в городе Струнино Владимирской области не наблюдалось, кроме, пожалуй, злого июльского солнца, без промаха разящего и стариков, и женщин, и детей.
Двери электрички с шипением разъехались в стороны, и Максим, прикрыв глаза, шагнул на платформу, глубоко вдохнув родной, полузабытый воздух – простую и милую смесь ароматов полевых трав, прошитую стрекотанием кузнечиков.
– Мама, смотйи, там дядя… Пчму у него одна йука? У всех дойжно быть две…
Максим привычным кивком скинул свои тёмные очки со лба на переносицу, и только после этого, старательно сделав вид, что ничего не расслышал, позволил себе оглядеть мать с ребёнком.
О. Лизка Савинова, звезда класса. Белёсые волосы взбиты в кудрявую овечность, а глубина разреза на юбке выдаёт мать-одиночку на последней стадии зрелости: успей сорвать, не то завянет навсегда.
Алые Лизины губы раздвинулись в дежурной улыбке, и она картинно всплеснула руками, умудрившись не выпустить из своей ладони тонкую ручку белокурого чада.
– Макс? Ты ли это?
Максим вздохнул. Сегодня, видимо, не его день.
– Я, я, – ответил парень, неосознанно отводя правое плечо с пустым рукавом назад и освобождая женщине проход к вагонным дверям. – Ты, наверное, торопишься, Лиза? Увидимся ещё, думаю… В этот раз я приехал надолго.
Пытливые глаза с длиннющими ресницами обдали Максима волной жара, и даже его тёмные очки едва не расплавились, когда Лиза произнесла:
– Ты приехал навсегда, Макс.
Секунда – и поезд с коротким лязгом тронулся в сторону Александрова, унося с собой Ту-которая-что-то-знала. Ту, которая знала что-то такое, о чём уже успели потрепаться все, кому надо и не надо, пока Макс Волков подыхал в Чечне, воюя с террористами во имя мира во всём мире и, как потом выяснилось, за-ради месторождений хорошей нефти. Впрочем, как говорил командир, одно другому абсолютно не мешает.

***

Бутылка водки, взятая в магазине «Заречье», оказалась стратегически верным решением при встрече с Павлом Афанасьевичем, отцом Марины. Павел Афанасьевич был машинистом тепловоза, сухощавым мужиком с рыжими волосами, изрядно тронутыми сединой.
– Ну, не чокаясь, – неловко протянув Максу стопарик сначала под правую руку, потом под левую, Афанасьич окончательно смутился и поспешно добавил, – земля ей пухом…
Максим коротко кивнул, отвернувшись к пустому стулу с забытым там жёлтым бантиком, которым Маринка любила дразнить свою кошку. В горле предательски заскребло. Нет, Макс сейчас был столь же далёк от патетической любовной банальщины, как и в тот день, когда предложил Маринке сначала встречаться, а потом – уже письмом с фронта – стать его женой, как только он вернётся домой. Не была Маринка его идеалом во всех отношениях, но той нежности, от которой у Максима что-то до одурения сладко сжималось меж рёбрами, было вполне достаточно для любви в этом городе, где книга стоит дороже бутылки водки, а свадьбу без драки считают провальной.
– Как? – пересилив себя, коротко выдохнул парень.
Афанасьич понял с полуслова.
– Поехала с друзьями на озеро отмечать чьи-то именины, лодка и перевернулась. Говорил же ей, останься дома, так нет: мелкого мамке в руки, а сама на танцульки… Ты это, Макс… не слушай, что злые языки будут трепать, будто она с горя утопилась, решив, что окажется не нужна тебе с ребёнком… Эх, вот кабы ты на ней раньше женился…
Дверь в кухню противно скрипнула, обозначая финал короткого мужского собрания, и в проёме показалась голова Лилии Васильевны, дражайшей супруги Афанасьича. Вместе с головой, увенчанной строгим учительским пучком, в кухню залетели тяжёлые гитарные риффы в сопровождении истошного детского плача: младший брат Маринки мучил свою гитару, а попутно и всех окружающих, мечтая переплюнуть «Сектор Газа» и «КиШа» вместе взятых.
– Сына-то своего пойдёшь забирать, солдатик? – со странной смесью жалости и издёвки вопросила Лилия Васильевна.
Значит, сын.
В памяти Макса всплыла короткая горячечная ночь, тонкое Маринкино лицо, запрокинутое к звёздному небу, отражение полной осенней луны в её зелёных ведьминских глазах, смятые простыни, пение ночной птицы в саду и аритмичный стук колёс первой утренней электрички на Москву. Он, живущий между смертью и смертью, и она, выпорхнувшая из душного родительского гнезда размером в одну комнату, и слышать ни о чём не желали, кроме как о том, как упоителен вкус краткой жизни, испитой на двоих до дна.
Что же ты так, Марина? Меня сберегла от пуль, а себя сберечь не сумела…

Васька резко оборвал очередной нестройный аккорд и уставился на Макса, едва узнавая давешнего студентика, будущего инженера-слаботочника, в этом высоком парне с жёстким взглядом карих глаз и ёжиком непослушных тёмных волос.
– Э-э, – подросток неопределённо кивнул в дальний угол, отгороженный аляповатой ширмой, и вместе с гитарой смылся из комнаты.
Макс молча подошёл к импровизированной колыбели и наклонился над плачущим младенцем.
– Возьми его на руки, – Лилия Васильевна призраком встала за плечом солдата. – Дай помогу тебе…
Совместными усилиями ребёнок был водружён на согнутую в локте руку Макса. Лилия Васильевна с любопытством уставилась на малыша: признает ли тот отца? Об этом же завтра вся улица будет спрашивать, и Васильевне ничего не стоит отбрехаться в случае неудачи, но пусть лучше всё будет как положено…
Младенец ещё пару раз всхлипнул и затих, созерцая медаль на камуфляжной куртке Максима. В небесно-голубой радужке ребёнка отразился золотой блик.
– Как назовёшь? – спросила Лилия Васильевна, проворно переключившись на сбор дорожных сумок для свежеиспечённого отца.
Макс молчал, словно опытный снайпер, выжидая, когда враг сам выдаст себя случайным движением.
Ждать пришлось недолго.
– Маринка его Александром записала, это вроде как «Защитник» по-гречески… Но ты когда отцовство пойдёшь оформлять, можешь…
– Привет, Сашка, – не обращая никакого внимания на Лилию Васильевну, шепнул Максим сыну.

***
Цокая, словно свежеподкованная кобыла, сотрудница Струнинского ЗАГСа вынесла Максиму кипу документов, и, обдав его приторным ароматом поддельной «Шанель №5»,  снизошла до пояснений:
– Максим Николаевич, ваше отцовство официально подтверждено, но в связи с вашей инвалидностью до момента совершеннолетия Александра Максимовича ему по закону ему должны быть назначены опекуны в лице Коростелёва Павла Афанасьевича и Коростелёвой Лилии Васильевны, у которых он должен находиться до…
Макс вскинул глаза на сотрудницу ЗАГСа и медленно поднялся с потёртого стула, оказавшись на две головы выше заносчивой девицы.
– Повтори, – тихо произнёс парень, судорожно дёрнув плечом в попытке сжать несуществующие пальцы в кулак.
– Тише, Максим, тиш-ше, – прошелестела над ухом Лилия Васильевна. – Пусть её запишет как положено, а жить он будет с тобой. Думаешь, нам в этой несчастной однушке больше всех надо? В конце концов, сумел присунуть нашей девочке, сумеешь и… Ну, а денежку за маленького мы пополам поделим, тётя Лиля ж не тварь бессердечная, будет тебе помогать по хозяйству…
Максим нехотя осел обратно на стул. Ярость внутри понемногу угасала, как выгоревшая бутылка с коктейлем Молотова, уступая место бессильному «делайте, что хотите, и будь, что будет».
– Подпишите здесь и здесь, – острый ноготь, накрашенный малиновым лаком, указал солдату нужные места на бумагах.
Макс черканул, не глядя, и девушка отчалила на своё рабочее место, которое она покинула из-за мимолётного сострадания к молодому отцу-инвалиду.
Зажмурившись, Максим откинул голову к прохладной стене. Внутри снова подняла голову глухая ярость. Получай, калека, вот тебе подачка размером в пять метров от просителя до царицы кабинета. Да я левой рукой стреляю лучше, чем ты печатаешь правой!.. Цокот женских каблуков напомнил не то череду одиночных выстрелов, не то стук молотка, заколачивающего последний гвоздь в крышку гроба с его лучшим другом Петькой Ивановым. Петьку похоронят, не открывая перед родными его лица: открывать там уже нечего.
– Это последний, остальные следующим рейсом! – орёт пилот, поднимая раздолбанный вертолёт в воздух.
– Вставай, Максим, пойдём отсюда, – прокуренный голос Павла Афанасьевича врывается сквозь шум в ушах, подобно позывным на случайно пойманной частоте.
Максим вскочил на ноги и взял курс к выходу.
Что-что, а подчиняться приказам его научили.

***
Долгий, невыносимо душный день пролетел в хлопотах по ускоренному превращению Максимова холостяцкого гнезда в место, пригодное для жизни с маленьким ребёнком. Под вечер над полем прошла короткая гроза, и дышать стало легче. А может быть, тому способствовал отъезд Лилии Васильевны «до дому, до хаты».
– Ну, бывай, мужик, – Павел Афанасьевич, повинуясь императивному взгляду супруги, поднялся с низкой некрашеной скамейки и крепко пожал Максиму руку, а потом неуловимым движением сложил его пальцы в кулак.
Макс проводил Афанасьича взглядом, чувствуя, как тонкий кусок металла нагревается от тепла его ладони. За калиткой, едва различимый в сумерках, стоял подлатанный на совесть «Урал» – неубиваемый железный конь, на котором машинист Коростелёв давным-давно катал маленьких Максимку и Маринку, а ныне ставший скромным приданым их несостоявшейся свадьбы.
Макс похлопал себя по карманам брюк, выловил пачку сигарет и приготовился чиркнуть зажигалкой, когда услышал тихое хныканье с террасы. Хлопнув себя по лбу, парень сунул незажжённую сигарету за ухо и рванул к холодильнику, куда Лилия Васильевна убрала бутылочки с детской молочной смесью. Кое-как нацепив соску на бутылочку, Макс уже собрался поднести её к возбуждённо чавкающим губам Сашки, но интуиция в компании здравого смысла толкнула его под локоть и указала на микроволновку.
– Мда, товарищ, ещё тебе простыть не хватало для полного счастья, – неловко пошутил Макс. – Ну не плачь ты по каждой мелочи, тренируй силу воли, делов-то на пару минут…
Сашка затих, вслушиваясь в спокойные интонации незнакомого голоса, и Максим вернулся на кухню. Чуткий слух парня, привыкшего просыпаться по ночам от любого подозрительного шороха, внезапно уловил в тихой мелодии июльского вечера фальшивую, тревожную ноту: скрип рассохшейся калитки, ведущей в его собственный сад.
Короткая судорога прошла по телу Максима, разлетелись к чертям хрупкие витражи, кое-как склеенные за трое суток пути домой, и тонкие пальцы левой руки сами собой сомкнулись на горлышке пустой стеклянной бутылки из-под «Боржоми».
Бесшумно переступая с пятки на мысок, Макс преодолел пять широких половиц до выхода из кухни, пригнулся, чтобы не быть замеченным в окнах террасы, выключил свет и собрался осторожно выглянуть на улицу, как вдруг стекло над его головой с коротким хрустом разбилось, едва не обдав дождём осколков детскую кроватку. Максим кинулся к сыну, который уже набрал в грудь воздуха, чтобы вновь расплакаться, и крепко зажал ему рот ладонью.
– Макс, сучий потрох, я знаю, ты тут! – громовой раскат нетрезвого мужского голоса вкупе с ударом ноги в хлипкие стены террасы грозил обрушить оставшиеся стёкла. – Отдай моего сына, чмо!
Лёшка Мигунов, вечный троечник и задира. Каскадёр от бога, когда не в запое.
Сознание Макса в фоновом режиме обрабатывало школьные воспоминания, пока спинной мозг повелевал рукой, подхватившей люльку с Санькой, и ногами, которые несли ту самую люльку вглубь комнаты. Плотно прикрыв дверь, Максим вернулся на террасу и вновь подобрал забытую бутылку.
Теперь он был готов к бою.
– Выходи, зараза! – голос Лёшки взывал уже у самого порога.
Удар, второй – и хлипкие петли поддались. Лёшка отшвырнул дверь в сторону, и его по инерции шатнуло следом.
Приказав себе дышать глубоко и ровно, Макс спрятал бутылку за спиной, а бешеный калькулятор в его голове начал просчитывать сильные и слабые стороны противника. Силён, как медведь, но пьян в драбадан. Правая нога ведущая. Шея короткая. Хороший таран, зато маневренность хреновая…
– Тебе Маринка дала, а я у неё сам взял, – продолжал вопить Лёшка. – А потом говорит, фига тебе, Мигунов, а не сын! И предки её туда же…
У Макса перехватило дыхание, словно его припечатало взрывом о стену. Нет, Лёха, блефуешь, черти б тебя взяли.
– Не веришь мне? – криво ухмыльнулся Лёшка. – Ну и не верь. Только сначала на глаза его посмотри, Волков! Не Маринкины они, да и не твои тоже! А мои!
– Зачем тебе сын, дер-рьмо ты кор-ровье? – угрожающий рык вырвался из груди Макса, словно стремясь оправдать его фамилию. – На себя посмотр-ри…
Лёшка только того и ждавший, бросился в атаку на голос.
Кошачьим прыжком Максим ушёл в сторону, к стене, и в развороте дал Лёшке короткого тычка под рёбра, направляя его в сторону окна. Лёшка высадил плечом ещё одно стекло, и Сашка за дверью снова заплакал.
– Нет, с-сволочь, ты мне отдашь с-сына, – замерев на миг, упрямо повторил Мигунов, а потом вновь набросился на Макса.
Максим едва успел выставить перед собой левую руку, затем был крепко ударен о стену; бутылка с глухим стуком улетела под лавку, а они с Лёшкой уже катались по полу, стремясь придушить друг друга, и Лёшка медленно, но верно начал побеждать.
– Я… отец… мне и решать, – обдавая Макса кислым запахом перегара, тяжело дышал он. – Тебе и так пособие будут платить, калека долбаный, а ты решил ещё и на ребёнке наварить…
Ах ты, мразь.
Перед глазами у Максима поплыли круги цвета свежей крови, остатки воздуха в лёгких разорвали горло диким криком. Так он кричал над бездыханным телом чеченской девочки после боя в одном из горных аулов. Российские бойцы делали всё, чтобы не задеть мирных жителей, но пуля прилетела девочке в спину: стреляли свои. Так Максим кричал, поливая автоматной очередью вооружённых бандитов, когда разведка наконец-то обнаружила лагерь, из которого те рассылали видеозаписи с убийствами заложников. Так он кричал, когда долбаный мир брал его в кольцо, и не было иного способа вырваться из проклятого круга, кроме как позвать на помощь своего Зверя.
На войне всё просто – есть Люди, а есть Нелюди. Даже не так. Есть Звери Добрые, а есть Звери Злые. Внешне они выглядят одинаково, только первых надо спасать, а вторых – раскатывать по горным склонам. Любой гадкий, жестокий поступок Злого Зверя – это и есть лицензия на его убийство. Половина лицензии. Вторая половина – это разрешение Человека выпустить своего Хорошего Зверя на свободу. И суд будет скор, а грань так тонка, что…
– Это… ты… хочешь навара, урод, – запредельным усилием Макс выпростал руку из-под насевшего на него Лёшки.
Зверю не нужно оружие, если есть клыки и когти. А Доброму Зверю, который хочет, чтобы его (его, чёрт подери!) детёныш, плачущий от страха в соседней комнате, вырос Человеком, а не Нелюдем, не нужны особые разрешения, чтобы порвать любого, кто попытается оспорить это право.
Тычок Макса получился коротким и точным, под напряжёнными пальцами что-то упруго чавкнуло. Лёшка взвыл от адовой боли и резко отпрянул:
– Сука!! Не вижу ни хрена!
– Так тебе, – просипел Макс, хватая затерянную под лавкой бутылку.
Глухой удар слился с залпом хрустального звона, финальным аккордом прозвучал стон и шелест падающего навзничь грузного тела.
Шатаясь, Максим встал над поверженным горе-отцом на одно колено и крепче сжал в пальцах бутылочное горлышко. Пульс зашкаливал, в ушах звенело, а где-то между ними обезумевшим дятлом долбилась единственная мысль.
Добить.
Прямо сейчас.
Острой гранью стекла Макс прицелился в Лёшкино горло и, коротко замахнувшись, уже собрался проткнуть тому сонную артерию, но иллюзия тишины, какая бывает в кинотеатрах после окончания сеанса, внезапно нарушилась уже привычным звуком, словно кто-то за дверью перевернул кассету с единственной записью и вновь нажал на «Play».
Сашка плакал. Но в этом плаче Макс уловил не очередную волну страха, не требование сменить подгузники или накормить уже, а то, чего меньше всего ожидал услышать от двухмесячного пацана. То, от чего звериная лапа отца, готовая рвать врагу глотку, вновь превратилась в тонкую человеческую ладонь, и бутылочный осколок с коротким звяком выпал из неё на дощатый пол, столь тщательно вымытый Лилией Васильевной накануне.
Тихий плач сына был переполнен смертной тоской существа, впервые познавшего полынную горечь жизни.
А в голове у Максима, тихонько вытесняя навязчивое «добить», вдруг начали складываться строки стихотворения.
Светлый и тёмный
Идут в ряд.
Светлый и тёмный
Дважды подряд.
Светлый и тёмный…
Выбери ты
Цвет своей пустоты.
Последний раз Максим писал стихи три года назад для Марины.
Потом из-под его пальцев, сведённых на спусковом крючке Калашникова, вместо строчек, бьющих навылет, стали выходить лишь автоматные очереди.
Макс привязал нокаутированного Лёшку за горло к двери в кладовку. Мне с тобой есть о чём поговорить, подонок. Но позже.
Прежде, чем войти в дом, Максим наклонился над умывальником, тщательно вымыл руку и плеснул себе в лицо прохладной водой. Вода в раковине покраснела от крови: разбитый нос предательски напомнил о себе.
Ничего. Болит – значит, жив.
При виде Максима Санька затих, словно в нём переключили невидимый тумблер.
– Давай-ка ужинать, товарищ, – чувствуя, как унимается дрожь под рёбрами, Макс наклонился над ребёнком.
Плакать Санька перестал, но его голубые глаза остались не по-детски печальными.
– Или уже завтракать, что ли, – добавил Максим. – Как там… Кто рано встаёт, тому самая холодная вода из горячего крана…
Атмосфера немного потеплела, но от бутылочки малыш категорически отказался.
Ну, солдат, какой у тебя план действий на такой вот случай, где некому приказывать тебе, что делать, и единственное, что остаётся – настроить секретный канал связи на частоту собственного сердца?
– А знаешь, что я тебе расскажу? – хитро прищурившись, спросил Саньку Максим. – Однажды летом в большом северном городе с белыми набережными родилась Чайка…