horror

Ярко-алый сироп безумия льётся в руки, позабытая тень говорит о бездумье дней, я хотел бы, конечно, снова остаться с ней, но бездомное небо тянет меня от скуки то туда, то сюда, и режет в обрывки фраз, в отголоски историй, сотканные из пепла.

Я хотел рассказать, что все мы бываем слепы.

Я показывал это небу почти сто раз (ни один из грешивших не был сильней меня — все хранятся под полкой в банке с формальдегидом), я пытался сказать: они не таят обиды, я пытался забрать навек ненавистный взгляд, что противен нам всем.

И в криках я чистил мир, и они не смотрели больше на небо хмуро.

А затем уходил и с грязною вместе шкурой я снимал с себя груз безумной моей любви, заливая её алеющим, как вино, вязким тёплым сиропом, пахнущим душно-сладко.

Я хотел рассказать, что в каждом лежит загадка, что под кожей у всех загадок таких полно, и я ставил их там, где видели небеса, без плащей и слоёв бессмысленной мягкой ткани. Я был добр и опять почти никого не ранил, и я слышал любовь во вскриках и голосах.

Иногда кто-нибудь молил отпустить, и так повторял моё имя судорожно и тихо.
Я развязывал их, указывал им на выход — там, где тень была жидкой, там, где сгущался мрак, и они подходили к чёрному, как рабы, преступая границу с звонким и гулким хлюпом.

Позабытая тень легко пожирает трупы.

Я хотел рассказать, как можно собой не быть, я хотел рассказать,
но я совершенно нем.

Позабытая тень моё называет имя, и бездомное небо сверху дымит и стынет.

Я ступаю на грань —

и снова схожу на нет.