Выброшу я сердце на помойку...

Выброшу я сердце
на помойку,
просушу
промытые мозги,
и улягусь
на скрипучей койке,
чтоб проверить
нервы на изгиб.

Сны сгребу
с оконного проёма,
дотянусь до самой
до луны...
Я теперь не где-нибудь,
я дома.
Можно – отчего же? –
и поныть.

Можно в детство
сбегать спозаранку,
вечером –
вернуться стариком,
молодость проспать
на полустанке
просто так –
с Емелей-дураком.

И с жар-птицей можно
поиграться,
оседлать в конюшне
горбунка,
отмечать в неделю
по шесть пятниц,
чтоб в проблемы
вовсе не вникать.

...Но в одно большое
воскресенье,
исповедав
давние грехи,
упаду я молча
на колени
и прочту
причастные стихи.

Нет в них рифмы,
нет словесной вязи,
нет мудрёных образов
и дат.
Нет, конечно,
ветреных фантазий,
что влекут
неведомо куда.

Нет в них ничего,
для восхищенья
закалённой спорами
толпы...
В тишине я попрошу
прощенья,
чтоб воды живой
глоток испить.

И следы протру –
с помойки – сердцем:
для чего нужны
теперь следы?
Выкручу мозги я
полотенцем,
соскребу и сны свои
до дыр.

На луну не посмотрю
и вовсе,
спать уйду на сенную
кровать.
Сквозь немую
утреннюю проседь
стану я дорогу
узнавать.

А на ней – идущего
Емелю,
что ведет
в своё жилище печь.
И – купель.
На дне самой купели –
обоюдоострый
русский меч.

Вот и раздорожье,
дивный камень,
а на нём –
другие письмена.
Мы с Емелей
прочитаем сами –
не впервой свой выбор
делать нам.

Молодость –
младенчество –
да старость:
с этого придётся
выбирать.

Выпьем богатырского
узвара –
и уйдём в небесную
мы рать.