spiritus

Костёр давно превратился в пепел, давно забыт колокольный звон. Я шёл по жёлтой безликой степи - безмолвный, немощный и босой; я шёл дорогою наказаний за каждый грех на моих плечах.

В тот миг, когда тебя вдруг не станет,
я вновь пойду по пути меча.

Не воет ветер в камнях да скалах, застыли белые паруса; как будто вмиг ничего не стало, настала чёрная полоса, и в этой тёмной тиши разлился, растёкся весь мировой эфир.
Ни слова больше.
Ни сна.
Ни мысли.
Что все забыли - то я забыл, опустошённый, лишённый света, я жил лишь памятью о тебе; когда весь мир обратился в лето, когда весь холод исчез совсем, я шёл вперёд, позабыв о гнили, что бесконечно гналась за мной.

Скажи мне, вечная, кем мы были, когда родился весь этот гной, заполоняя дороги, карты, стирая старые города, когда всё кануло в бездну, в тартар, забрав тебя за собой туда, скажи мне, вечная, кто заплатит за то, что мёртво твоей рукой?

И кто возьмёт все убрать печати, что ты оставила - вечер, сон, шальная пустошь, погасший уголь, истлевший морок, свинцовый свет? Я шёл, и ты мне была подругой, покуда сам я не стал никем, и, став едва ли не полумёртвым, я вдруг почувствовал пустоту.

И мир расцвёл, и я был разорван и сшит по-новому прямо тут.

Костёр давно превратился в пепел, поёт вдали колокольный звон. Я шёл по золоту жёлтой степи - безликий, выцветший и босой, и меч, сверкая звездой далёкой, прильнул ко мне, тяжеля плечо;
я шёл,
меня не вела дорога,
я был не жив и не обречён -

петля, затянутая на шее, закрыла старый белёсый шрам.

Я мог бы верить тебе;
я верил,
и, пока верилось,

я

дышал.