Смертию смерть поправ!

 Пасха. «Христос воскрес! Воистину воскрес!» - слышится тут и там. Люди обнимаются, целуются, вереницами тянуться к храмам. Светлое Христово Воскресенье. Утром позвонил брат и предложил прокатиться в Оптину Пустынь. «Нищему собраться – только подпоясаться», - и вот мы в пути.
      Погода соответствует случаю - погожий майский денёк. Многие деревья уже распустили листочки, от чего леса вокруг выглядят празднично-светлыми. Лишь хмурые ели нарушают эту весёлую картину и, в контрасте с нежной весенней зеленью, кажутся темнее обыкновенного, почти чёрными, словно напоминают, что не всё на свете так безоблачно и чисто, как того хотелось бы. Но ничто не в силах, кажется, омрачить этот день, этот праздник весны, любви, примирения и, глядя на золочёное церковное благолепие, на окружающий мир, бредовыми кошмарными сновидениями представляются проявления людской злобы, завистливости, жестокости.
      У монастыря и на его территории, как всегда многолюдно. В основном здесь паломники из Москвы, Калуги, Тулы, Орла и других городов, из ближнего и дальнего зарубежья. Лица людей либо светлы и открыты, либо сосредоточенно задумчивы. Национальная святыня, долгое время стоявшая в запустении, восстанавливается, постепенно обретая соответствующий своему статусу вид.
       До службы оставалось часа два, и я решил прогуляться. Пройдя немного вдоль берега Жиздры, свернул в лес, который встретил меня солнечными брызгами весенней первой зелени, тишиной и прохладой. Я брёл, сворачивая с одной тропинки на другую, наслаждаясь этой прелестью, и стараясь не замечать, обычных для наших мест, следов последней войны – воронок от авиабомб и снарядов, заросших и оплывших траншей, окопов, остатков блиндажей и землянок. Неуместными казались здесь и в такой день эти шрамы земли. Я гнал прочь воспоминания о героическом прошлом, думая с досадой, отчего это люди не могут жить в мире и согласии? Ведь, кажется, это так просто, надо только очень этого захотеть.
       В раздумьях о всеобщей любви и братстве, незаметно добрёл я до скита и повернул обратно к монастырю. У одной из угловых башенок моё внимание привлекли вынутые из земли при строительных работах находки - осколки старой посуды, ржавые дверные петли и т.п. Они аккуратно были сложены на выступе стены. Я пересмотрел эти вещицы, поднял с земли, положил рядом с другими находками свалившийся ржавый гвоздь и стал осматривать землю поблизости, не упало ли что ещё. Взгляд мой сразу приковал один предмет. Нагнувшись, я поднял его. В моей руке лежала, позеленевшая от времени, стреляная винтовочная гильза.
        Мир как-то сразу сделался чёрно-белым, и мне вдруг живо представился, пригибающийся под градом пуль, боец, бегущий с винтовкой к угловой башенке монастырской ограды, чтобы, укрыться за ней. А с колокольни, поливая округу смертоносным свинцом, бьёт вражеский пулемёт, и его необходимо, во что бы то ни стало, заставить замолчать. И этот бегущий с винтовкой боец должен обязательно заткнуть его поганую пасть! Вот он почти достиг цели, но пулемётная очередь всё-таки настигает его и, не добежав каких-то трёх-четырёх шагов до спасительного укрытия, он падает, теряя силы, успевает сделать свой последний выстрел по врагу. Он ещё успевает открыть затвор, откуда выскакивает горячая стреляная гильза….
       Внезапно, как гром среди ясного неба, ухнул набат, а следом за ним по округе разлился благовест, призывающий на вечернюю молитву. Стряхнув оцепенение, я побрёл вместе со всеми к гостеприимно распахнутым дверям монастырского храма. Внутри было уже достаточно многолюдно, а народ всё прибывал и прибывал, и колокол гудел где-то вверху до тех пор, пока ни  вспыхнули паникадила и дьякон, в красном праздничном облачении, возгласом: «Восстаньте!», - возвестил о начале Богослужения.
        Служба шла своим чередом. Я не очень прислушивался и присматривался к происходящему, а снова вернулся мыслями к так неожиданно ожившей истории Великого лихолетья. В памяти, один за другим, всплывали фрагменты, виденной в разное время военной кинохроники - потоки беженцев, нестройные колонны пехоты, артиллеристы, тянущие орудия по раскисшим просёлкам, вязнущие в снегу и в грязи лошади, люди, техника. Бомбёжки, артобстрелы, зарева пожарищ….
        "Фашисты вошли в Козельск 8 октября 1941 года. Значение Козельска, как важного железнодорожного узла, заставило немцев серьёзно укрепить подступы к городу. Оптинский монастырь с его стенами башнями и колокольней наверняка входил в систему этих укреплений и, когда части гвардейской кавалерийской дивизии под командованием генерал-майора Н. С. Осликовского, наступавшей со стороны Тулы подошли к нему, бои здесь завязались нешуточные.
         Освободить Козельск с ходу штурмом не удалось. Немецкий гарнизон, укрепившийся в городе, насчитывал до полутора полков. Противник срочно подбрасывал резервы, пытаясь остановить на рубеже Жиздры наступление гвардейцев. Множество самолётов бомбило позиции наших войск. Чёрные клубы дыма поднимались над лесом, с треском валились вековые сосны", - прочитал я уже дома в стареньком путеводителе по городу Козельску.
        Тогда-то видимо и досталось больше всего старинным постройкам обители, история которой насчитывала к тому времени уже несколько столетий. Правда, известность, захолустный монастырёк этот, получил лишь в 19-м веке, благодаря поселившимся здесь в 1821 году, неподалёку в скиту, старцам.
        В своей книге "Сияла Оптина Пустынь" Александр Нежный писал: "...Вообще же старчество, иначе говоря - духовное наставничество, не преследовало целей помощи мирянам и в большинстве случаев ограничивалось советом и наставлением только по отношению к монастырской братии. В Оптиной Пустыни это явление оказалось гораздо шире своего чисто монастырского назначения. Сюда, к Оптинским старцам, за советом, утешением и очищением двинулась, без преувеличения, вся Россия.
        Николай Васильевич Гоголь написал однажды, что ему нужно «на всяком месте своего странствия быть в Оптиной Пустыни». Не о Трице-Сергиевой и Киево-Печерской лаврах с их древнейшими святынями и не о каком-либо другом из более чем тысячи православных монастырей сказано! Именно Оптина Пустынь представлялась Гоголю как бы идеалом бытия, воплощением должного, землёй обетованной. И не ему одному…
         В 1878 году в поисках утешения после смерти сына Оптину посетил Фёдор Михайлович Достоевский, а за год до этого, в 1877 году,  Лев Николаевич Толстой, который четыре года спустя, совершил второе паломничество в Оптинскую обитель. Лев Николаевич посещал монастырь и позднее – в 1890 и 1896 годах. Пятое посещение писателем Оптиной Пустыни состоялось в 1910 году. Непримиримый противник церкви, но видимо уже в предчувствии близкого конца, он отчего-то сразу отправился именно туда. Эта поездка оказалась последней в его жизни. Оптино – Шамордино – станция Астапово…."
          В чём феномен этого явления – не берусь рассуждать. Это тема не для короткой путевой зарисовки. Стоит добавить, пожалуй, что народная тропа в Опитину Пустынь не прерывалась ни в годы воинствующего атеизма, ни позднее. И вот, старинная эта обитель, возрождённая, воскресшая, как Христос, как тот неизвестный солдат «смертию смерть, поправ», вновь оглашает округу колокольным звоном, напоминая, «имеющим уши», о том, что «Не хлебом единым жив человек». И, пока люди способны ценить красоту, мечтать и верить в чудеса, в победу добра над злом - жизнь продолжается. Вот какие строки написал поэт-фронтовик Алексей Сурков в 1942 году:

-На нашу долю выпал трудный век.
Железом выжжены рождений наших даты.
С пелёнок привыкает человек
К своей грядущей участи солдата.

Горячий ветер войн шумит над ним.
И он сквозь время хищное такое,
Идёт, от одичания храним
Мечтой о мире, братстве и покое.

Таков удел. С железом подружись.
Созреет утро в чёрной прорве дыма.
Ведь мы, и умирая, славим жизнь,
А жизнь бессмертна и непобедима.