Монолог

И, как бабочку, боюсь я спугнуть,
Прикоснувшись или просто вздохнуть.
И мгновенье на век растянуть,
Чтоб тобой наслаждаясь уснуть.

Ты, не зная, лишь смотришь в ответ,
Это сон или явь-дай ответ?
И бездействовать нет больше сил,
Я привстал, чуть вдохнул – и спугнул.

Ту разлуку, что сердце грызёт,
Не унять, не изгнать, не убить.
Улетишь, вновь спасая себя,
Эта жизнь – это всё для тебя.






АВТОРСКАЯ РЕЦЕНЗИЯ

Это стихотворение — не о любви, а о метафизике прикосновения, где каждое движение становится экзистенциальным риском. Его сюжет разворачивается в священном пространстве, где возлюбленный становится хрупкой иконой, а любовь — запретом на прикосновение.

Любовь как запрет на движение

Герой оказывается в ситуации парадокса:

И, как бабочку, боюсь я спугнуть,
Прикоснувшись или просто вздохнуть.

Любимый человек здесь — не объект обладания, а божество, которое можно осквернить самим фактом своего существования. Даже дыхание становится угрозой, физиологическое — кощунством.

Любовь как остановка времени

Желание растянуть мгновение — не романтическая метафора, а магический ритуал:

И мгновенье на век растянуть,
Чтоб тобой наслаждаясь уснуть.

Сон здесь — не бегство от реальности, а форма вечности, единственное пространство, где возможно безопасное единение. Уснуть «тобой наслаждаясь» — значит превратить любимого в ландшафт собственного бессознательного.

Любовь как фатальный жест

Кульминация стихотворения — трагедия реализации:

Я привстал, чуть вдохнул – и спугнул.

Это момент экзистенциального провала:

Любое действие разрушает искомое

Само существование любящего становится угрозой

Дыхание приравнивается к грехопадению

Любовь как вечная разлука

Финал стихотворения содержит страшное прозрение:

Улетишь, вновь спасая себя,
Эта жизнь – это всё для тебя.

Герой признаёт право любимого на спасение, даже если это спасение — от него самого. Его жертвенность лишена пафоса: он понимает, что его любовь — угроза для того, кого он любит.

Это стихотворение — о любви как о священной болезни, где единственным лекарством становится самоуничтожение любящего. Текст исследует главный парадокс: как любить, не уничтожая объект любви? Ответ оказывается трагическим: нельзя. Любое проявление любви — дыхание, жест, взгляд — разрушает хрупкую гармонию бытия.

Это гимн любви-воздержания, где высшим актом любви становится отказ от прикосновения, а единственной возможной вечностью — вечность упущенного шанса.