О властителях, о сражениях и о событиях

      
 О ЦАРЕ ИВАНЕ ВАСИЛЬЕВИЧЕ ГРОЗНОМ   
               
Жизнь пролетает как стрела,
Когда стремишься к ясной цели;
Коль  цели нет, ползёт она,
Как черепаха, еле – еле.

О самодержцах так скажу:
Цари, ведь, тоже люди,
Приносят жертвы к алтарю
И женщин жмут за груди.
Я ваше мненье не нарушу:
«Мы  рады мудрому царю».
Но царь, как все, имеет душу
И платит дань небес Царю.

                1

Жесток Московский государь.
Молва о том давно по свету.
Известно нам, что этот царь
Жестоким был не по навету.
Кто был он? Гений иль Злодей?
На казнь он тысячи отправил.
Не раз стервятник тризну правил
Над жертвой мнительности сей.
А он лишь правду всюду славил,
Хотя, быть может, и лукавил:
Он правдой жил всегда своей.

Он с детства видел лиходейства
Бояр сановных и князей.
Продажность слуг, плоды злодейства,
Измены знати и друзей.
Знал толк и в ядах, и в кинжалах,
Он видел пытки и тюрьму
И знал, что страх живёт в вандалах,
Которым совесть ни к чему.
Он видел гнёт князей удельных,
Народ загнавших в нищету,
И страх толпы, бесчинств мятежных,
Во снах мерещился ему.
Кругом лишь алчность и измены.
От них и святцы не спасут,
И хоть Кремля надёжны стены,
Но змеи всюду проползут.
Быть справедливым, а порою,
И строгим быть он дал обет.
Как  управлять ещё страною?
Кто сбережет Царя от бед?

Он верил: власть дана от Бога.
Кто против власти - тот злодей.
Он видел, как страна убога,
И делал всё, чтоб быть сильней.
Он мнил, что если он сумеет,
Страна богатством прирастёт;
Когда держава богатеет,
В довольстве и народ живёт.
Страны он всюду земли множил,
Врагов безжалостно губил,
Казанью царство преумножил,
Народы службой усмирил.
В Сибирь отважные ватаги
Послал бесстрашных казаков.
Шли через дебри  и овраги,
По рекам шли, круша врагов.

Он в муках к Балтике стремился,
Искал в Европу морем путь;
В войне Ливонской суетился,
Презрев бояр продажных суть.
Терзал страну в войне с Европой,
Дворян, бояр на войны гнал.
Ливонский орден, взяв с отвагой,
Победы он не удержал.
Бояре к шляхтичам стремились,
Ища свободы для себя,
Они в войне не суетились,
Молясь о гибели царя.
Он на Кавказ торил дорогу.
В Чечне столицу штурмом взял.
Отряд подвергся  злому року -
Попал он горцам под кинжал.

Велик был царь. Но что творил!
Одну он с юности любил –
Лишь ту, что недруги сгубили.
Все остальные жертвой были,
Их жизнь он в муки превратил.
Боялся Бога, но грешил.
Просил, чтобы его простили,
И я, поняв его, - простил
И эти строки посвятил
Его поступкам дико – властным.
Гнев царский не был столь напрасным,
Как нам покажется порой:
В среде разнузданной и злой
Служил он карой роковой.

Мы это вновь сейчас проходим,
В смятенье места не находим.
Пусть вспомнят те, кто позабыл,
Какой урок нам царский был.


                2

Мчит кибитка с резвой тройкой.
Ночь февральская. Мороз.
Нет вокруг охраны бойкой –
Не боится , знать, угроз.
В ней за кучера - Басманов.
Федька кучер – хоть куда.
Он, похлеще басурманов,
Баб ворует иногда.
А в кибитке облачённой
Сам Московский едет царь,
Сам Иван Васильич Грозный –
Всей России государь.
И лежит в собольих шубах
Рядом девка из простых,
Нагишом царя лаская,
Знать, не ради золотых.
Скрасить дальнюю дорогу
Для Московского царя,
Умыкнул её Басманов
От ворот монастыря.
Раньше девка не грешила,
В монастырь уж собралась.
У царя душа заныла,
Вот, она и поддалась.
На прощанье дал ей шубу,
Чтобы помнила царя,
И продолжил путь-дорогу
До Песнош-монастыря.

В ночь кибитка дальше мчится.
Царь, укрывшись в шубы, спит.
Тройка мчится, снег клубится
И под полозом скрипит.
Впереди встаёт виденьем
Долгожданный монастырь.
Федька, чёрным приведеньям,
 Чтёт не святцы, не псалтырь.
Всполошились враз монахи
И игумен у ворот:
Царь Иван Васильич Грозный!
Вот так дела оборот!
И по царскому приказу
В келью, кланяясь, ведут
Прямо к старцу Васиану
(Топорков – епископ тут).
Много лет он служит Богу
И в молитвах за царя,
Перейдя бояр дорогу,
Старцем стал монастыря.
Он на Бога не в обиде
(Ни к чему уж старцу спесь),
И к монахам в их обитель,
Долетает с мира весть.

Царь смиренно преклонился
Перед старческой рукой,
А монах не суетился –
Он с царями не впервой.
Странно всё, но знать не зелье,
Здесь заставило царя,
Навестить монаха в келье,
Ни кому не говоря.
Есть в Москве митрополиты
И монахи тоже есть.
Все там алчностью набиты
И пороков их не счесть.
При лампаде тени грозны,
И иконы зрят, как есть.
Мысли набожны, тревожны.
Как тут Бога не учесть?
Царь не раз перекрестился,
Отпустить грехи прося,
С стариком уединился,
Тихо молвил, глаз кося:

«Грешен я и грех повсюду.
Как мне править не греша?
По чьему идти совету?
Рвётся надвое душа.
Свой ли разум нужно слушать?
В нём, возможно, Божий глас.
Что тогда с боярам делать?
Не указ им мой приказ.
Всюду вижу лесть, мздоимство,
Алчность вижу, кумовство.
Ложь кругом и лиходейство,
С царской волей баловство.
Нет заботы, нет участья,
Всем бы бабу, щей, да печь.
Пропадай хоть вся Россия!
Нужен кнут, иль божий меч.
Все умом своим кичатся.
Ум – лишь выгоду извлечь.
Бога вовсе не боятся.
Нет, не кнут, а нужен меч!
Мужику одна забота –
Чтоб избу огородить,
Медовухи нахлебаться,
С бабой спать и всё забыть.
А царю куда деваться?
Как страну огородить?
Что же, нам опять под иго?
Враг снаружи, враг внутри.
Я же царь! Мне слышать дико!
Для чего тогда цари?

Мудрый старец молча слушал
Эту исповедь царя.
Молча слушал, долго думал
И промолвил в корень зря:
«Лучше всех ты. Правь державой!
Дам свет на благо я.
На царёвой службе мудрой,
Не держи умней себя».
Царь осмыслил суть ответа
И промолвил, наконец,
Что разумнее совета,
Не дал бы и сам отец.

             3

Тишина в Кремле. В палате
Царь с Басмановым вдвоём.
Тихо ходит. Сам в халате
И кинжал всегда при нём.
Достаёт заморский свиток
И читает не спеша
Сказ, который очень краток,
И себя и нас смеша:
«Жил один султан турецкий –
Царь по имени Махмет.
Минул, где-то, возраст детский,
Славный воин стал Махмет.
Славный воин, славный царь,
Мудрый вырос государь.
А вельможам в том напасть:
Как на службе не пропасть?
Стало им житьё суетно,
Будут жить отныне бедно!»

Здесь Басманов удивился:
«Про тебя, чай, государь?»
Царь, смеясь, оборотился:
«На, учи, как было встарь!
Изучи, как Отче наш.
Мне отчёт об этом дашь,
А потом боярам в Думе
Перескажешь. Будут в шуме
Эту сказку обсуждать.
 Им пора с печей слезать,
Время думать о шеломе,
Хватит каверзы метать!
Позови ко мне Малюту,
Буду с ним о них решать».

«Проходи, закрой-ка дверь.
Ты, Басман, иди теперь.
Мы останемся вдвоём,
Всё решим и позовём.
Кто ты есть таков Малюта?»
«Царь, Скуратов – Бельский я.
Из дворян моя семья.
Я служивый и в полку
Службу ратную несу».

«Приглянулсь ты мне, Малюта.
Я хочу, чтоб мне служил.
У меня – страна забота,
Не хватает крепких жил.
Будет нам полно работы –
Настаёт мой звёздный час.
Будут войны и походы,
Будет злоба против нас.
Я хочу в тебя поверить,
Кровью преданность проверить,
Чтоб моими стал руками,
Злобой, местью пред врагами.
Не советчики нам нужны –
Исполнители, что дружны
С моим духом, с моей волей,
Чтоб слились с царёвой долей,
Чтобы был мой ум в их деле,
Чтобы службой лишь радели.
Те, что будут выполнять,
Не щадя отца и мать,
Мой приказ – врагов сыскать,
Кровь пролить и растерзать.
Кто от Бога отречётся,
Повелит, коль эдак царь.
Я не поп, не пономарь –
Эта верность им зачтётся.
Я - от Бога государь!
Набери мне этих верных,
Этих преданных людей.
Мне не важно званье оных,
Их отцов и матерей.
Я их вытащу из грязи,
Усажу с собой за стол,
Но спрошу и службы рьяной,
Чтоб спокоен был престол.

Что же скажешь мне Малюта?
Не отсох ли твой язык?
Жизнь трудна и служба люта.
Где он в жизни Божий лик?»
«О, государь! Прости Малюту.
Я только истину скажу.
С тех пор, как я тебя увидел,
Тебе душой принадлежу.
Любой приказ исполню рьяно,
Моя душа теперь твоя.
Скажу открыто, откровенно –
Твой верный пёс отныне я».

«Смотри, Малюта! Страх замучит.
И у собаки жизнь одна.
Лишь только плаха нас разлучит.
Не плеть, не розги – лишь Она!
Зайди, Басманов! Дай вина!
Люблю я, коль со мною дружат.
Определи его, где служат
Мне от темна и до темна.

Малюта рад царёвой дружбе.
Он думным дьяком стал на службе.
Его дела и жуткий взгляд
Умы и до сих пор страшат.
Ну, а для тех, кто плохо спит,
Он где-то призраком стоит.

                4

Царь укротил боярам волю.
Но, как усмотришь? Русь – не дом.
Вцепился каждый в свою долю,
И каждый мнит себя царём.
Казнят холопов без суда,
Указ царя им, как вода.
Бесчинства всякие творят,
А люди терпят и молчат.
Потом берутся за топор,
Чтобы в лесу продолжить спор
За право жить, или не жить –
Как Бог решит, тому и быть.

Бояр Клычёвых древний род,
Им спесь покоя не даёт.
И Клычёв Никита важен –
Дед в сраженьях был отважен.
Он, как весь Клычёвский род,

В царской милости живёт.
По округе слух идёт:
Царь готовится в поход.
А Никите не по нраву
В подчинении быть царю:
Он и сам найдет управу
На того, кто не по нраву
И на вотчину свою.
Чтоб не сгинуть в битве-свалке,
Он отправился к знахарке.
Попросил болезнь навлечь,
Чтоб с болезнью лечь на печь,
Избежав войны и сечь.
Но, старуха отказалась,
На царёву власть сослалась.
Он велел её побить
И в болоте утопить.
Вслед пришёл бобыль Андрейка
И давай царём грозить.
Жизнь мужицкая – копейка,
Коль боярину дерзить.

У сарая стены крепки,
На цепи медведь в углу.
Не сбежать из этой клетки –
Спустят зверя по утру.
Пусть попробует медведю
Парень правду рассказать.
Тот свернёт иуде шею,
Будет тишь и благодать.

У боярина жена - молода и хороша.
Аграпине жизнь, как в клетке –
Не подруги, не соседки.
Истомилась вся душа.
Вдруг поднялась суматоха,
Видно, чья-то участь плоха.
Глядь, боярин на ворота,
Прямо с бега, с разворота,
Прыгнул, будто на коня,
И вопит, весь мир браня:
«Где копьё?! И где броня?!»

От овина, всех взбодря,
Цепью порванной гремя,
Косолапо мчит медведь.
В пору сесть и умереть!
Убежал подлец Андрейка
И медведю волю дал.
Жди теперь царю доноса.
Будет форменный скандал.
Стал боярин, как упырь,
Серым стал, как будто пыль:
«Хорошо бы не на плаху,
А хотя бы в монастырь».
Царь, ведь, это не бобыль!

На войну он всё ж пойдёт.
Не царский суд его найдёт –
Грязнов боярина убьёт,
А царь именье отберет
И в монастырь жену сошлёт.

Андрей – холоп сиих господ,
Большую пушку отольёт.
Та пушка по сей день влечёт
Гостей заморских и народ.

Вот, так решает всё судьба.
Казалось, ты ль не голова?
Но, всё сменилось в краткий миг:
Кто был строптив – главой поник.
Кого топтал – героем стал,
Упорством в деле доказал:
Он не холоп, а человек.
И славу приобрёл на век.

                5

Не весел царь. Змея сосёт.
Предательств тень повсюду холит.
Церковный мир себя грызёт,
В раскол народ и церковь вводит.
Кругом стяжательство и лесть.
Спокойно пить нельзя и есть.
Среди бояр и всех господ
Нет государственных забот.
Ливонский орден копья точит,
Чинит набеги на окрест,
Купцов московских взял в арест,
А Псков и Новгород хлопочут,
С Литвой и немцем связи прочат,
Чтоб на Москву поставить крест.
Посланцы тамошних врагов
В Москве сообщников скупают
С верхов боярских до низов.
За  подлость блага обещают.

«Нет правды! Всюду только ложь!
Бояре тайно точат нож.
Где нам опора, где надеж?
Царю негоже гнуться всё ж.
Пускай боится кто другой
С Европой тяжбы вековой.
Нам, что же, быть под немчурой?
Пусть поднимают злобный вой,
Готов ответить головой –
Побью ливонцев. Бог поможет,
Россия к морю путь проложит,
Пойдёт дорогою прямой.

Я церковь знаю, как утешить,
Чтоб вместе с Богом Русь крепить.
Ей нужно земли подарить.
Но, всех землей не ублажить.
Кто неподкупен, как  смирить?
Пойду-ка к старцу Васиану.
Старик сей не терпим к обману.
Пойду, чтоб душу разгневить.
Под стражей в келье он сидит
И церковь царскую хулит.
Винит в несчастиях мирских,
В корысти, в слабостях людских.
Мол, церковь много людям врёт.
Он этой правдой  трон гнетёт
(Князь Патрикеев в нём живёт).
Не покорится – здесь умрёт!»

Царь тихо, тихо в келью входит.
Горит лампада у икон.
Спокойным взглядом всё обводит
И старца в келье видит он.
Сухой старик – одни морщины,
И мудрой старости седины
Увидел в нём перед собой.
Но, дерзок взгляд под сединой!
Царь шёл с протянутой рукой,
Но руку не подал старик.
И царь, обидевшись на миг,
Промолвил с дружеской улыбкой:
«С советом я к тебе, старик!
Ты прям, тщеславиться не станешь.
За правду здесь тебя держу.
Меня ты лестью не обманешь.
Я – словом честным дорожу.
Скажи мне, старче, при иконе:
Упрям всё так же, иль на сломе,
Царя над церковью признать,
А с тем и нашу благодать?
Готов ли? Волен мне сказать
Любой ответ. Я буду ждать».

«О, государь! Я стар и сед.
И мне уже не много лет
Осталось зрить на этот свет.
Лукавить, лгать – мне проку нет.
Одну я церковь признаю –
Лишь неподвластную царю.
У Бога всем один ответ –
Не важно, царь ты, или нет.
Не царский в церкви блещет свет:
Царя у совести, ведь, нет?!
Христов подвижник должен быть
Душою чист, не паразит.
А твой Макарий – мастер льстить.
Он губит церковь. Как тут быть?
Трудом крестьян решил кормиться,
Чтобы быстрей обогатиться.
Он вдохновитель тунеядцев,
Прикрывших алчность, чтеньем святцев.
Коль церковь – это не садом,
То жить должна своим трудом».

«Уймись, старик! С тобою Царь!»

«А я подвластен, государь,
Лишь только совести своей.
Не поступлюсь и ныне ей».

«Я знаю, старец, где ты прав.
Но, царский трон не для забав.
Мне нужно в мире с Богом жить,
И церковь мне должна служить.
Я дам ей земли и крестьян.
Пусть чтит царя, кто сыт и пьян.
Зачем ещё один смутьян
В церковной рясе, нам – царям?
А что касается крестьян,
Их труд тяжёл и здесь и там:
И у поместных у дворян,
И тех, что дам монастырям.
И посягательство на власть
Церквей, я вижу. Как им всласть
Покорный царь! Не дам упасть
Я царской власти! Ждёт напасть
Всех посягающих на власть!
У церкви долг - царю служить.
Как Царь сказал – тому и быть!»

«Ты откровенен, царь, и я
Скажу здесь прямо, не тая,
Что церковь та, что сыта, пьяна,
Сама себе растит тирана».

Царь зло взглянул и вышел вон.
И чернецу с секирой, грозно
Велел молчать, чтоб невозможно
Прознать, о чём здесь мыслил он.

                6

Пушки льют в цехах придворных.
Царь готовится к войне.
У бояр – княжат притворных,
Аж мурашки по спине.
Царь задумал бить ливонцев
И полки велел сзывать.
От войны не жди червонцев –
Там не Божья благодать.
Царь не хочет жить спокойно,
Хочет недругов побить,
Но боярам беспокойно
На войне в походе жить.
На войска пойдут затраты:
Пушки, ядра нужно лить.
У бояр теперь заботы :
Как богатство сохранить?
И куда бежать от новых
От приспешников царя?
От Басмановых, Грязновых,
И от прочего хамья.

И идут царю доносы:
Сети недруги плетут,
В Польшу делают запросы
И литовцам письма шлют.
Цвет боярский: Шереметьев,
Курбский, Старицкий, Репнин –
Все царёвой воли против,
А зачинщик – Челяднин.
И советуют с походом
На ливонцев подождать,
А идти на Крым походом,
Чтоб набегов избежать.

На Волге не горят пожары.
Казань под царскою рукой.
И служат преданно татары,
Царь чтит их службой и казной.
В орде Ногайской мор царит,
И Крымский хан свой меч не точит.
Султан Турецкий дружбу прочит.
Литва лишь пакости чинит,
С Россиею ни как не ладит.
Ливонский орден дань не платит,
Сдружившись с Польшей и Литвой,
Совместно, где возможно, гадят.
Поход в Литву – вот выбор мой!

Бьют челом бояре вдруг.
С ними Курбский – лучший друг.
Просят эти доброхоты,
Развернуть на Крым походы.
Царь гневится поневоле:
Что за дым во чистом поле?
И вскипев всем сердцем вдруг,
Он бросает в Думский круг:
«Там пустыня! Мор вокруг!
Вымрет войско наше вдруг!
Что мне делать повелите?
На меня вину свалите?
Бунт, моей рукой, хотите
Учинить! Кому служите?!
Знаю, все мне зла хотите!»
Мрачен царь, как туча стал.
Он от этих дум устал.
Устрашился бы, кто знал,
Где царский ум его витал.

                7

И пошли вперед обозы,
В даль по снежному пути.
Жмут январские морозы,
Ждут сраженья впереди.
Во главе разъезды рыщут,
По снегам тропу торя.
Дома тихо жёны плачут,
В бой мужей благословя.
Впереди лежит граница -
Полоцк взять царя приказ.
Мчит обозов вереница,
И татарам дан наказ:
Обойти тот город сзади,
Всё разведать на пути,
Перерезать все дороги,
Прямо к Вильно подойти.
Молодцы в пятнадцать тысяч,
На степных своих конях,
Всё готовы саблей высечь,
В рост привстав на стременах.

Царь в возке с охраной едет,
С сотней преданных татар,
А с царем сидит Басманов,
Видят: вроде бы – пожар.
На селе стоят лишь трубы,
Да в углях дымятся срубы.
Кто поджёг? И где же люд?
Что за чудо? Что за блуд?
Там дозор по полю скачет,
И войска идут вперед.
Слух среди людей идёт:
«От царя бежит народ».
Царь велит своим татарам
Всё объехать по пожарам
И найти, хоть одного,
Чтобы выпытать с него:
«Кто поджёг и что тут есть?
Кто внушил всем эту весть,
Чтоб с земли Российской, вдруг,
Все бежали здесь вокруг?»

Всё татары прошныряли,
Деда старого поймали
И, тот час по пустырю,
Тащат бедного к царю.
Дед упал владыке в ноги
(Не понять царя дороги):
«К нам боярин на коне
Заявился весь в броне
И велел бежать с села,
Нас де, грешных, участь зла.
Царь велел всех сжечь дотла.
Вот, отсюда и молва».

Старца царь велел сберечь,
Чтоб узнать на этот раз,
Кто же дал такой приказ?
И такую молвил речь:
«Всем изменника стеречь,
Изловить и мне доставить,
Суд я лично буду править!»

Войско движется вперёд,
Царь гневится, с ним идёт.
Скачут с ним два чернеца,
Что от Левкия отца.
А кругом идут наряды,
Пушки грозные везут.
Рядом ядра и заряды –
Пушкари не подведут.
Вот, встречает их отряд,
Государь той встрече рад.
В свите челяди дворской,
Сам боярин Шеховской.
Он в шеломе и в броне,
Знать, готовился к войне,
Ждал прихода царских войск.
Только сей боярин скользк.
Дед толкает в бок царя:
«Вот он, тот, что видел я.
Хоть другая бронь была,
Борода, вот, подвела».

Шеховского царь зовёт
И за бороду трясёт:
Пусть винится пред народом –
Он предатель. Проклят родом!

«Я виновен , государь!
В монастырь уйду! Ударь!
Схиму тяжкую приму.
Бес попутал. Мрак в уму!»

«Левкий! Ты скажи ему:
Схимник – ангел? По сему,
В небе место, знать, ему?»

«Это точно, государь!
Нам отцам известно в старь:
Станем ангела держать –
Гнев с небес, не благодать».

«Сбегай Федька к пушкарям.
Бочонок пороха не срам,
Нам подарить святым отцам.
А ты, Малюта, лично сам,
К бочонку «схимника» вяжи,
Да затяни сильней гужи.
Фитиль зажги и поглядим,
Какой он ангел – херувим».

Грохнул взрыв, как гром с небес.
Боярин Шеховской исчез.
Вокруг стоял приветствий гам:
Хвала Царю и смерть врагам!

                8

Вот и Полоцк – древний град.
Стены мощные стоят.
Кто в осаде – стар и млад,
Горю верить не хотят.
Встали рядом огневые
Русской армии войска.
Туры катят полевые,
Бьют из пушек из леска.
Рубят сосны вековые,
Строят башни штурмовые,
Приближая шаг за шагом
Жуть осадного кольца. 
И обстрелы всё сильнее,
В дым затянуты поля.
Грохот пушек всё мощнее
В честь начала февраля.

Пушкари немолодые,
Дело знают и кладут
В город ядра огневые.
Жерла пламенем плюют.
Уж с Десны грохочут пушки.
Рушат внутренний дворец.
Да, война, знать, не игрушки –
Это Полоцку конец.
Мощным хлынули напором
Строй стрельцов и рать татар,
И конец за Полоцк спору –
Был повержен строй рейтар.

Отче Левкий – крест на брюхе,
Взяв отряд лихих татар,
Месть творит (знать, был не в духе),
Жжёт в костёлах Божий дар.
И творит он самосуды
На служителей тех мест:
Блещут сабли и кинжалы,
Брызжет кровь на божий крест.

Вот кончен бой и враг низвергнут.
Окончен царский пир в шатрах.
Епископ местный ниц повергнут,
И войско вражье бито в прах.
Теперь ему и воеводе
Не быть уж больше на свободе,
А быть в Московии столице,
И Божью милость ждать в темнице.
Под стражей дальний будет путь.
На пир их тоже приглашали,
Чем честь пленённым оказали.
Но, им тоска сжимала грудь:
Каким героем ты не будь,
Раз ты пленен – про честь забудь.

Рейтар наемных отпустили –
Не время с Польшей воевать.
К ним милость как бы проявили,
Чтоб короля не раздражать.

С рассветом казнь в Литву бежавших,
Но не успевших улизнуть,
В осаду в городе попавших,
Их участь – в проруби тонуть.

Заполнен лёд окрест войсками.
Стрельцы нестройными рядами
Стоят, недавний славя бой.
Дымится Полоцк за спиной.
Вот, едут царь и воеводы
На место казни не спеша.
Боярам сулит казнь невзгоды,
Трепещет каждого душа.

Темнеет прорубь глубиною.
В морозе пар с воды клубится.
Кто обречён, стоят гурьбою,
Белы, как мел, от страха лица.
А царь решительно суров.
В душе сомненья гневом глушит:
Жестокость пусть уроком служит.
Не жаль предателей голов!
Вот подан знак, и душегубы
Тащат безропотных ягнят.
Мороз и жуть сковали губы,
Лишь всхлипы жалкие звучат.
А палачи скоры и грубы…
И брызги бисером летят.

                9

Князь Курбский огорчён войной.
Уж царь ему не доверяет.
Король же в Польшу приглашает.
Им бой проигран роковой,
Где с русским воинством большим,
Разгромлен был он, бросив пушки,
Поляков войском небольшим.
Стараясь избежать ловушки,
Князь мечется и сна не знает,
Бросает русские полки
И тайно в Польшу убегает.

А царь известием взбешен:
Предатель – самый близкий друг!
Кому же верить может он?
Враги! Враги вокруг!
Царица тоже ждёт беды:
Отравят, иль убьют.
Он взял её из Кабарды.
Бояре вслед плюют.

Царица, всех врагов кляня
(Ей воля по нутру),
Садится смело на коня
И скачет по двору,
И пряди длинные волос
Трепещут на веру.
Бояре ведьмою зовут
И это не к добру.
Она же с горской прямотой
Ивану говорит:
«У нас в горах закон другой –
Кто князя разгневит,
Тот расстаётся с головой,
С ним шашка говорит.
Пусть будет участь их такой,
Пусть их палач казнит!»

Но, царь был деспот не простой,
Он мог и убедить:
«Горлица горная, постой!
Зачем меня винить?
Поверь, черкешенка моя,
Ведь, всех казнить нельзя,
Кругом бояре и князья –
Злодеем буду я.
Крепись, любимая моя.
Ужасен этот мир,
И что погубят, знаю я,
Для них я – не кумир!
Таятся всюду пауки
И сеть плетут давно,
Но есть поменьше паучки,
Что с ними заодно.
Я должен пауков ловить
И я к тому готов,
И мне не жалко их губить,
Но -  только пауков.
А это время не пришло,
Как понимаю я,
И наше солнце не взошло.
Держись, краса моя!»

Мария шепчет в ночь и днем,
И царь той мысли рад:
«Давай уедем, уплывём,
В горах построим град.
Пусть всех врагов напасть возьмёт,
Так дальше жить нельзя!»
И царь решительно встаёт:
«Пусть правят без царя!»
Собрав всех преданных людей,
Царь едет в свободу.
Пусть правит страх – он всех сильней!
«Я с трона низойду!»

Оставил  Царь бояр одних,
И их во всём винит:
«Одно предательство от них» -
Указ его  гласит.
Площадь Красная бурлит.
Над Москвой набат гремит.
Люд простой кругом кричит:
«Кто Россию отстоит?!»
В страхе мечутся чинуши:
Бунт над городом висит.
Кто богат, прижали уши - 
На бояр народ сердит:
«Всех растопчем и раздавим!
Государя не оставим!»
Часть бояр, как к алтарю,
На поклон бегут к царю.
               
Царь опять на трон восходит.
Но, опричнину заводит.
Русь он на двое делит
И посланцам говорит:
«Вот, опричнина моя,
Здесь хозяин - только я!
Сам врагов буду казнить,
И не думайте хулить.
Тем, кто служит – землю дам,
А на страх своим врагам,
Отберу у них уделы
И служивым передам».

Царицу сей исход страшит,
И кругом голова.
А царь спокойно говорит
Такие вот слова:
«Пока я царь, я правлю здесь.
Вершу свои дела,
А коль уйду – быстрее месть
И на кол голова».
Царь оценить обязан всё:
Царица с ним мила,
Но страх преследует её
И к детям не добра.
И уж змеей вползает гнев
На тех, кто так близки,
А где-то рядом ходит грех.
Такие, вот, цари!


Ты, Курбский, думал ли о том,
Какая Русь она?
Она для всех нас отчий дом,
Кто предал – грош цена.
Ты в Польше счастья не найдёшь:
У панов жизнь своя.
Ты там помечешься, умрёшь.
Красна ли жизнь твоя?
Ты помнишь: царь тебя любил,
Ты думал – ты умней.
Род Ярославичей сгубил,
И сам для всех – злодей.
В какой бы дикости не жил,
Российский бедный люд,
Всегда страну свою любил.
Кто предал – пал во блуд.

                10

Царь Малюту принимает.
Тот лукаво намекает:
За тебя, мол, царь, народ
Изведёт боярский род.
Царь тому не удивился:
Знает, кто на что купился.
Он такую речь ведёт:
«Да, пожалуй изведёт.
Только царскому двору,
Всякий бунт не по нутру.
Перебьют, и бунт творя,
Доберутся до царя».

«Любит царь тебя народ».

«Добрый царь им нужен, вот!
Поп им нужен! А народ,
Что не так – топор берёт.
Править буду справедливо.
Строгий царь – для всех не диво.
И заморские цари лили кровь:
Ручьи текли по ночам Варфоломея,
Старых, малых не жалея».

Площадь Красная полна.
Казнь назначена. Она
За разбой присуждена
И царём утверждена.
Но, народу не по нраву:
Справедлива ли она?

В Пошехонии, далёко,
Андреянов монастырь.
Он крестьян держал жестоко,
Славя бога, чтя псалтырь.
И крестьяне утром рано
Все собрались у двора,
Зашибили Андреяна,
Ну, а братия – сбегла.
Там Матрёнин верховодил
И на дыбе не скулил,
От неё других избавил -   
Царский гнев не ублажил.

Царь велел его повесить
Принародно – всем на страх.
Только, вот, народ не весел,
И сомненье в головах.
И монахи испугались,
От народа месть тая,
Пред Иваном преклонялись:
Принародно, царь, мол – зря.
Царь же, твёрд в своём решенье:
Пусть всё будет, как сказал.
И палач, хоть бел в смятенье,
Узел крепко завязал.
А Матрёнин на прощанье;
«Погибаю, братцы, зря!
Перед Богом не повинен!»
Проклинаю, мол, царя.
Подскочил тогда Малюта,
Выбил скамью из-под ног.
А народ посматривал люто:
Палачу – палач помог.
Вот, тебе и справедливость,
Мы дождались от царя!
Солнце, как бы, закатилось.
Принародно вышло – зря.

                11

Прошел уж Земщины собор,
И курс войны с Литвой одобрен.
Гонцы трубят военный сбор,
Боярский круг войной озлоблен.
Царь снова выступил в поход,
И войско движется вперед.
При чистом небе голубом
Природа чудная кругом.
Повсюду осень золотит
Листву деревьев. Солнце  греет.
Уже под Ржевом рать стоит,
И от костров дымами веет.
В походе сердце молодеет,
И битвы дух бойцов  бодрит.

А царь в доспехах, шлем - пернат,
И конь под ним гарцует славный.
С ним князь Владимир – сводный брат,
Мстиславский – воевода главный.
Шатер поставлен. Ночь тиха.
Всё лунным светом серебрится.
Как Русь родная велика!
И рукоять меча искрится.
Вдруг, князя голос раздаётся,
Взволнован он и в ноги бьётся:
«Прости, помилуй, государе!
Вот список…Заговор… Бояре…
Там Челяднин и князь Ростовский,
Микита Фуников, Репнин,
Архиепископ Новгородский –
Почтенный Пимен … Я один…»
И плача князь прощенья просит,
И всё, что ведомо, доносит
Царю о смуте во дворце
И о задуманном конце.

И царь с мечем в руке встаёт:
«Как знать бы это наперед!
Нельзя себя врагам подставить.
Как войско бросить? Как оставить?
Ждёт бой нас с Польшей и Литвой,
Ливонский орден стал бедой.
Царице клялся, что с победой
Вернусь. Но, горек жребий мой!»
И он идёт, охрану кличет,
Коня горячего берёт,
С Мстиславским князя оставляет
Вести войска, а сам в намёт
К столице мчится, проклиная
Князей и весь боярский род:
«Загнали в угол пауки!
Нет сил уж больше! Одолели!
Я бросил б всё, но не с руки,
Царю, чтоб, эдак вот, заели».


Он всех казнит их, не спеша,
Чтоб успокоилась душа,
Да так, чтобы прошла беда,
Войскам и службам без вреда.
Бояр напыщенность круша,
В поту потрудится Малюта.
Опричной службой дорожа,
Пытать их будет зло и люто.
Убьют и брата, чей донос,
Другим несчастий столько нёс.
Он сам на трусости попался,
А там Малюта  постарался,
Собрал на князя тьму бумаг
О том, что князь Ивану – враг.
И Государь здесь не терзался,
В ход яд пустил и посмеялся:
«Я им не поп, но зла не знаю,
Грехи секирой отпускаю,
И в монастырь им не вратарь.
Я, Божьей волей – государь!»

                12

Идёт война и льётся кровь.
Россия силы напрягает.
И мрачен царь: в осаде Псков,
Стефан Баторий наступает.
Хоть, Псков надёжно укреплён,
Осаду выдержать настроен,
Но враг опасен и силён,
И царь взволнован и расстроен.
Волнует сын – жесток и мнит,
Что больше государя знает,
Отца, не думая, винит,
Из лука в мужиков стреляет.
Во всём противится отцу:
Мол, не дурак и мысль имею.
К плохому всё идёт концу.
Зря сына балую и зря жалею.

И сын предстал перед отцом:
«Пошли меня ко Пскову с войском!
Ты слабым стал. Беда кругом!»
И очи блещут недовольством.
Взъярился царь: «Беда тебе!»
И посох воздух рассекает.
Себя подставил Годунов,
А посох вновь и вновь взлетает.
Упал царевич. Кровь с виска.
И царь одежды разрывает:
«Нет! Нет! Иван не думал я!»
Царь бьётся и себя терзает.

«Сыноубийца! Как тут быть?
Уж, в пору руки наложить.
Велик мой грех! Ещё грешить?
Нет! Не дождутся. Буду жить!
Я не отдам на растерзанье
Страну для радости врагов.
К престолу Фёдор не готов.
За грех, знать, Божье наказанье.
Я с ним смирюсь, приму без слов».

Идёт война и Псков стоит,
Осаду мужественно держит.
Стефан Баторий уж не мнит,
Себя победою не тешит.
Шумят наёмники везде,
И их словами не утешишь.
Видать конец пришёл Звезде.
Как сам судьбу уравновесишь?
Вмешался в дело Ватикан,
Чтоб мир с Россиею предложить:
Хотят прибрать её к рукам
И к Римской церкви приумножить.

«Мы будем зрить» - сказал Иван.
Не прост он был и осторожен:
России – выход в океан,
Тогда и мы отцам поможем.
Но, пол Европы на дыбы,
Как конь ужаленный взметнулось,
И от российской прямоты,
Себя пугая, ужаснулось.
Война продолжилась ещё.
Но, сил уж явно не осталось.
Речь Посполита шла на всё,         
Чтоб море русским не досталось.

Погиб Малюта на войне.
Он первым на стену ворвался.
Изрублен был на той стене.
Он воин был и им остался.
Пришёл опричнине конец:
Царь отменил её, вздыхая.
Набег из Крыма снял венец -
Москва дымилась выгорая.
Опрично войско не могло
Врагам   тем дать ответ.
Давлет – Гирею помогло,
Что вновь единства нет.

                13

Судьбою девичьей играя,
Царь вновь женат. И кто ж такая
Его царица молодая?
Мария (по роду Нагая)
Не долго нежилась с царём.
И дни в печали уж проводит,
А он всё реже с каждым днём,
В опочивальню к ней заходит.
Ей говорят: «Не верен он».
Она же горестно вздыхает,
Глаза смущённо опускает
И тихо молвит: «Стар уж он».
Брат Афанасий ей внушает,
Что царь измену замышляет:
Опять задумал сватовство,
С заморской бабой баловство.
Ходил к митрополиту он,
Боясь царя, тот выгнал вон.
Мария всё царю прощает.
Он ни чего не отрицает:
«Так нужно, дева, для Руси».
Её терпенье уважает
И нежно голову ласкает.
Но, не для жён живут цари!
Она царевича родит.
А царь уж стар и рок висит:
Звезда в младенчестве сгорит.
Как знать, о чём то говорит?

                14
Царь увядал, и дни считая,
Уж не царица молодая,
Не сын, что вырос не в него,
Ни чем не радовали его.
Один он, в тишине дворца,
Свои разглядывал морщины:
Не стало силы молодца,
И в голове одни седины.

И вдруг, монашка молодая
Его смутила красотой.
Царь ожил, юность вспоминая:
«Не Анастасья ли живая,
Опять стоит передо мной?»

Она по берегу ходила
И, удалившись от подруг,
В мечтах с печалью проводила
Тоскливый черницы досуг.
По царской воле муж убит,
Дитя к родителям отправлен,
Быт монастырский тяготит,
И жизни цвет царём отравлен.
Вдруг, два дородных молодца,
Спеша, к монахине подходят:
«Зовёт игуменья, душа!»
И глаз суровых не отводят.
И тайным ходом повели
Монашку в царские палаты,
В опочивальню завели,
Закрыли дверь… чему-то рады.

И много суток царь горел
В костре любви неукротимой.
Помолодел и подобрел
И Александру звал любимой.
«Я молодею здесь с тобой.
Я молод телом, духом молод!
Мне юность грезится с тобой,
И уж не страшен жизни молот».

«Зачем меня ты полюбил?
Мне страшно быть с тобою.
Зачем ты мужа погубил?
И что теперь со мною?»
«То был не я -  то сделал царь!
Я здесь, не царь с тобою.
Люби меня! Забудь печаль.
Я всё тебе открою:
Я на руках тебя носил,
Целуя, по тому,
Что я когда-то молод был
И так любил жену.
И молодею я с тобой,
Во мне играет кровь,
А вспоминаю в забытьи
Ту – первую любовь.
Теперь домой верну тебя,
Верну любя душой,
Я буду плакать без тебя –
Таков уж жребий мой».

И объяснив ей дела суть,
Велел монахиню вернуть
Под отчий кров к её дитя.
Но, был влюблен он не шутя,
При этом дьявола боялся
И гнева Бога опасался.
Боярский род её взрастил,
Но, муж, царю  не угодил.
Царь проводил её в печали,
И это слуги замечали.

                15


Подписан мирный договор:
Иллюзий больше нет.
Но, царь готов продолжить спор,
Хотя, устал от бед.
Он шлёт гонцов на Альбион
К сестре Елизавете.
Руки Марии Гастингс он
Готов просить у леди,
Чтоб вместе с Англией вести
Опять за море спор,
Чтоб для России обрести
Тем выход на простор.
Но, не судьба! Уж старый он.
И хоть согласна леди,
Один Господь, и только он,
Решает всё на свете.
Готов и брачный договор…
Что Богу страсти эти?
С болезнью царь затеял спор,
И стало -  не до леди.

На дворе уж март стоит,
Начались капели,
И весна царя бодрит,
Хоть и ходит еле.
Глушит в шахматы игрой
Боли в пояснице,
Речи странные, порой,
Говорит царице.
Говорит, что много дев
Он любил не в меру,
Вот теперь, за этот блуд,
Бог послал химеру.
Март стоит. Весна идёт.
Царь надеется: Пройдёт!
Умирал уже не раз.
Бог спасёт и в этот раз.

Но, вокруг пошло смятенье:
В небе, в звёздах – приведенье.
Царь взволнованно встаёт,
На крыльцо бояр зовёт.
Видит, ночью, средь небес,
Появился светлый крест.
Он стоит, средь звёзд мерцая,
Страхом души наполняя.
«Предзнаменье» - царь сказал,
Пошатнулсь, чуть не упал,
Еле слышно прошептал:
«Я умру. Он знак подал».

Царь уж плох и день за днём,
Он иконам бьёт челом.
Просит божьего прощенья
За былые прегрешенья.
И встают перед царём,
Будто в сумраке, виденья:
Пытки, казни, заточенья,
Блуда царского садом.
Возникают перед ним: сын Иван
И Челяднин, и бояре рядом с ним.
Вот Басмаанов, вот Репнин,
Князь Владимир, Шереметьев,
Дети, жёны иже с ним.
Вот и Новгород Великий,
Им утопленный в крови.
Бьётся царь, и видят лики:
Вот, какие Вы цари!

К морю! К морю я стремился!
Всех я, всех замордовал!
Ни чего, знать, не добился,
Только грех на душу взял.
Ты прости, Анастасия!
Я иду к тебе скорбя.
Ты прости меня Россия!
Грех творившего царя.
Все простите! Грешен! Грешен!
Сломлен царь и безутешен.

Похоже, счастье он узрел
В делах земных, совсем не в царских.
И для чего душой кипел?
Казнил бояр, детей боярских?

                16

Царь хочет видеть кладовую.
Там вещи чудные лежат.
Чтоб посмотреть одну – другую
Из тех, что память ворошат.
В сопровождении бояр
Его в хранилище относят.
Уютно разместился царь.
Ларец с диковинами вносят.
Глаза зажглись живым огнём –
Мгновенья радости приносят.

«Смотрите! Дивен сей коралл.
Из них дворцы создатель строит.
На дне морском дворец стоял,
Он алый весь, как кровью полит.
Сюда глядите – бирюза!
Кусочек неба на ладони.
Напоминает мне она
Покой и мир.… А я - на склоне.
Она теряет яркий цвет!
Темнеет! Знак….О, нет и нет!
Умру я скоро. Вот ответ.
То небеса сменили цвет».

Бояре дружно: «Нет же, нет!
Он тот же, тот же -  этот цвет».

Бросает бирюзу в ларец
И камень чудный вынимает.
«А это, видите, венец
Красы – алмаз! Как он сверкает!
Я не люблю его – хладит,
Жить в целомудрии внушает,
Любовь и ярость отвращает.
Всё не по мне, что он велит.
Я в ярости всегда купался,
Грешил, над вами надсмехался.
Вы слышите меня, льстецы!
Я грешен! Вы же все глупцы!
Я сладострастьем упивался,
Тем дерзкой силы набирался.
Алмаз всегда противен мне.
Коня он крошкой убивает,
Коль внутрь с водою попадает.
Обманщик он! Вот так бывает».

Царь суеверен. Чертит круг
И в нём на пауках гадает.
Потом трагически вздыхает,
И камень новый вынул вдруг.

Рубин, Совсем другое дело.
В нём есть огонь. Он чистит кровь.
Даёт нам ум и память вновь
И возвращает бодрость в тело.
Монашка так его любила.
Её я сравнивал с тобой….
Прости меня, Анастасия!
Ничей я! Твой и только твой!

Вот – изумруд. Красив, зелён,
От нечисти любой силён.
Живи в распутстве – лопнет он.
Я сторонюсь его – грешен.
И Александра не любила.
Пошлите Шуйскому, ведь он,
Живёт с блудницей. Будет мило.
Казнить бы надо. Рыжий бес!
Пришить бы хвост, да выгнать в лес,
Пусть скачет с ведьмами в окрест».
Смеются все: в нем царь воскрес!

«Люблю сапфир! Он охраняет,
Бесстрашие в сердца вселяет,
Пленит глаза и прочищает,
Приливы крови усмиряет.
Он изменил мне. Проклят он!»
И озлобясь, бросает камень:
«Одни несчастья мне кругом!»

Бояре бьют друг – друга лбом,
На четвереньках ищут камень.

«Вы пол кафтанами метёте
И лбы в усердье расшибёте!
Готовы ползать и по грязи.
Бояре тоже мне и князи!
Позор! Видали бы вельможи
Из иноземных. Боже! Боже!
Там брадобрей вельможней вас,
Хотя ни чем не лучше нас.
Везде за золото порой,
Продать готовы род людской,
И отчий край, и дом родной.
О, тяжек, тяжек жребий мой!
Устал я, пусть несут домой!»

Царь близких всех бояр собрал
И завещанье зачитал,
С молитвою митрополита,
Чтоб было оно не забыто.
Его преемник Фёдор будет,
Пусть каждый волю не забудет,
Помочь, чтоб каждый был готов,
А ближе всех был Годунов.

Вдруг, опять преобразился:
«В баню Я». И долго мылся.
После бани сел за стол.
В кресло сел, как на престол.
Шахмат выставил фигуры.
«Кто со мной?» Все были хмуры.
И вздохнув, что был не мил,
Дух смиренно испустил.
И молитву сотворя,
Я б простил его – царя:
Не себе в карман положил,
Он для нас то царство множил.
Только Бог, вот, не прощает:
Где тот славный царский род?
Изведён – в земле гниёт.
Божий гнев не пропадёт:
За грехи детей возьмёт.
Знать бы это наперёд!

         Эпилог

Прошли века. Волнует старь,
Своей борьбой непримиримой.
На нас опять спускает псарь
Иуд и псов, рукой незримой.
Дела остались. Где ты царь?
С своей мечтой неукротимой
Заполучить морскую даль
Стране, так многим нелюбимой.
И вот, уж вновь, уходит в даль
Тот берег, что был нами зримый,
И вновь, боярам и князьям,
Доверен край, им нелюбимый.

Узнал всё это из романа,
Возможно, что-то и не так.
Но, я писал не для обмана,
А от безделья – просто так.
Рокочут НАТО самолёты
На прибалтийских берегах.
В них иноземные пилоты
Кресты рисуют в облаках.
И бирюза уже темнеет
В Кремле, в окованных ларцах,
Да пауки растут, жиреют…
А Бог – всё видит в небесах!

          *  *   *


           Н А Б Е Г

(князю Михаилу Воротынскому посвящается)

Героев Русских вспоминать печально.
Трагична участь многих изначально:
Когда они в бою с врагом отважны,
Они тиранам – деспотам опасны.

           *   *   *

Султан Селим готовился к войне,
И Польшу, под покровом тайны,
Просил он: «Киев дайте мне -
Я нападу на русские окрайны».
И строил переправы за Дунай,
В Молдавии провизию готовил,
И дерзко Крым уже царю злословил:
«Казань и Астрахань отдай!»
Уж Крымский Хан Девлет-Гирей
Седлал в улусах лошадей,
И крымцы рыскали, дерзая,
В местах рязанских, проверяя
Расположение русских сил.
Набегом Крым Руси грозил.

    НАБЕГ  ПЕРВЫЙ

Как на огромную страну,
С большим довольно населением,
Какой-то Хан Гирей рискнул
Идти внезапно нападеньем?
Он был врагами вдохновлён,
Иль, может, гневом приведенья:
Зачем терпела Русь садом –
Царя московского глумленья.

А царь Иван измен боялся,
И не щадил бояр голов,
В ком видел для себя врагов.
Он казнью оных упивался.
Пугал свирепостью своей.
И часть бояр и их детей
Бежали в Крым, где Хан Гирей
Нашёл средь них поводырей.
Теперь он знал, что Русь слаба:
Её опричной разделили,
Опалы, язва и война
Ивана войско изнурили.
Часть беглецов убеждена:
Опричня воевать не  сможет
И крымцев ей не удержать.
Тирана свергнуть Хан поможет.
Царь не замедлит убежать.

И Хан весной, подняв улусы,
Сто тысяч войск вооружил,
Исполнил давние угрозы,
На Русь с набегом поспешил.
Он быстро шёл, и пыль клубилась
Под топот тысячей копыт.
Был месяц май, и сердце билось:
Был Богом русский край забыт.

Бояре войско снарядили
И вышли к берегам Оки.
Но крымцы их опередили –
«Свои» вели проводники.
Они на Серпухов стремились,
Где находился, вроде б, царь.
К Москве и наши возвратились.
Бежал лишь Грозный – Государь.
Он, миновав Коломну, мчался
Уже в Ростов. Он убегал.
Измен и Хана напугался,
Себя берёг, а честь предал.

Хан за Иваном не погнался,
А приближаться стал к Москве.
Наш царь изменников боялся.
А что там делалось в Москве?
Хватило б войска для сраженья,
Но помрачил Бог ум вождей:
Чтоб не вести в полях сраженья,
К Москве подпущен был злодей.
Быть может, думали Ивана
Девлет лишь хочет наказать,
И всех избавит от тирана,
С Москвой не будет воевать.
Сама Москва была забита
Войсками, беженцами сплошь.
Была история забыта –
Сейчас и то бросает в дрожь.
Ведь, знали что-то о пожарах,
Где не спасёт ни меч, ни бронь
и знали, видно, о татарах,
что бросят на город огонь.

Был праздник светлый Вознесенья.
Стоял прекрасный летний день.
Хан не повёл войска в сраженье:
Зачем бросать на праздник тень?
Он приказал поджечь в предместье
Окраин ветхие дома,
И выбор жуткой, страшной мести
Природа сделала сама.
Поднялся вихрь, взметнулось пламя,
Огонь всё мигом охватил,
И в десяти местах, как знамя,
Ужасный пламень закрутил.
И оказалось: для злодеев
Не нужны сабля и кинжал.
Давя друг – друга, обезумев,
Народ поджаренный бежал.
В реку бросались – там и гибли,
Их жар повсюду доставал.
Взметались огненные вихри:
Огнём и дымом всяк дышал.
Железо плавилось в горниле,
В церквях, в подвалах люд кричал.
Горели кони, люди выли,
Ужасный чад и жар стоял.

Татары пробовали грабить,
Но жар ужасный их прогнал.
Хан ужасаясь мог представить,
Как всю Москву огонь сжирал.
Он с Воробьёвых гор увидел
На тридцать вёрст дымящий смрад,
Он город смёл, что ненавидел,
И повернул войска назад.

А от Москвы – то, что осталось?
Остался  Кремль – весь не сгорел.
Но, и ему тогда досталось,
Но всё же кто-то уцелел.
Сто двадцать тысяч погорело
Тех войск, что прибыли в Москву.
Людей – чуть не миллион сгорело:
Страна повергнута в тоску.

Погиб и главный воевода
Князь Бельский в собственном дворе.
Погибло множество народа
От дыма в дьявольской жаре.
Повсюду тысячи лежали
Людей сгоревших, лошадей.
Их всех в Москву реку стаскали
И запрудили, как ручей.
Потом с соседних областей,
Из городов согнав людей,
Те трупы из реки таскали
И кое-как земле предали.

А Хан Гирей округу грабил.
Забрал сто тысяч душ в полон.
Их всех в Тавриду переправил
И удалился с войском вон.
Он над Иваном поглумился
И двух гонцов к нему  прислал,
Своим кинжалом поделился,
Коня не дал, мол, конь устал.
Писал, что пустошит Россию
И что везде царя искал, и то,
Что тот бежал трусливо,
Что стыд и совесть потерял.
Писал, чтоб больше не кичился,
Посла его освободил.
«Приду ещё» - так погрозился,
Казань и Астрахань спросил.

Царь оказался малодушным
И с Ханом, как бы, был послушным.
Презренно Хану бил челом,
Пообещал решить с послом.
Просил Россию не тревожить,
Писал, что Астрахань -  отдам,
И выдал крымского вельможу,
Давно предавшего ислам.
Москву Иван не посетил.
Боялся видеть пепелище
И ужас,  что кругом царил:
Столица стала, как кладбище.
Занялся поиском врагов
Среди бояр и окруженья
И, чтоб не видеть страшных снов,
Искал в их казнях утешенья.

Ещё жениться поспешил.
И сыну и себе невесту
Он выбирал и не тужил,
Что это, как-то, всё не к месту.
Невесту, яко б, отравили.
Чтобы его – царя любили,
Женился всё же, хоть она
Была недугом сражена.
Но, ополчился на родню
Тех жён, что были уж в раю.
Дал волю на кол посадить
И так безжалостно казнить,
Любимца – князя Темгрюкович.
Да обнаживши гнева меч,
Велел Сабурова засечь,
А Салтыкова – стричь в монахи
И умертвить без охи – ахи.
Прибегнул к зелью для другого:
Велел Григория Грязнова
Каким-то ядом отравить.
Коль Грозен царь – тому и быть!
Не перестал Иван дурить.

 
    НАБЕГ ВТОРОЙ

А Хан победой наслаждался.
На счёт царя не заблуждался
И не рассёдлывал лошадей.
Он знал, что русский царь – злодей.
Пока Иван искал смутьянов,
Хан взял у турок янычар,
Собрал воинственных уланов
И вновь решил зажечь пожар.
Сказал, что думал до сих пор:
«Нет толку в лживой переписке.
Лицом к лицу решим раздор.
Султан и Ханы -  не мальчишки!
Идём в Москву! Там без сраженья
Мы можем пленников набрать,
Царя изгнать и, без сомненья,
Казань и Астрахань забрать».

И войско Хан собрал большое.
Крым не видал ещё такое:
Своих улан и янычар
Ордой ногайской увенчал.
Сто двадцать тысяч войска было:
Заполнен турками причал,
Орда ногайская кружила,
Весь Крым оружием бренчал.
Хотели все в набег сходить:
Все мастера, коль слабых бить!
Давно уж не было такого,
С времён нашествия монгола,
Чтоб русских снова полонить.

Вновь войско двинулось знакомым
Путём по Дону и Угре.
Прошли по сёлам опалённым
В той – майской огненной поре.
Пришли под Серпухов и видят:
Там русских войско на Оке
В окопах ждёт, там Хана встретят,
И пушки блещут вдалеке.
Но, хитрый Хан, пальбу поднявши,
Нашёл в округе переход,
Где левый берег одолевши,
Ускорил на Москву поход.

А царь был снова не у дел:
Он в Новограде свирепел.
Топил в реке детей боярских
И бражку пил из кубков царских.
Имел полки, но не сумел
Уже придти к своей столице
И праздно ждал вестей в светлице,
От тех, кто в деле преуспел.

Был воевода Воротынский
У войска главным на Оке.
Набег он видел первый крымский
И горе лютое в Москве.
Когда Гирей с Оки прорвался,
То храбрый князь не растерялся
И по пятам пошёл за ним.
Горел намерением одним,
Чтоб не пустить врага к столице,
Что поднималась с пепелищ.
А царь Иван сидел в светлице,
Лишь очи гневом налились.

Заставил князь остановиться
Гирея дерзостью своей,
Заставил с воинством сразиться
И спас столицу и людей.
В той битве многое решалось:
Чьей будет Астрахань, Казань?
И тем, и  этим оставалось:
Иль – победи, иль – прахом стань!

Был первый августовский день.
Бой начался у Воскресенья,
Что было в Молодях – селенья
Средь подмосковных деревень.
И Хан имел сто двадцать тысяч,
Где каждый знал, хоть не герой,
Что ждут в Крыму и надо выжить,
Повергнут – быть в земле сырой.
Кто победит – Казань в придачу,
Побитым -   нет пути домой.
Надеялсь  каждый на удачу.
Хан силу чувствовал за собой.

А наших было много меньше,
Но битва была такова:
За жён, себя, детей и веру –
За всё, чем их душа жила.
И дрогнуть было невозможно:
Отдать врагу жену, детей?
Предать родителей? Как можно?
Ведь этим им грозил злодей.

Войска, сойдясь, сперва стреляли,
Потом схватились на мечах.
Секли друг – друга, наступали,
Отважно бились вгорячах.
Давили массою друг – друга,
Стремясь упорством победить,
И берега, и всю округу
Чужою кровью напоить.
То жмут вперёд, то отступают,
Ни кто потери не считал.
В сраженье милости не знают,
И люд растоптанный кричал.

Князь Воротынский был отважен,
Своим примером ободрял.
Но, у вождей их опыт важен,
Чтоб враг в бою не устоял.
Он знал: у Хана превосходство
И что сумел, предусмотрел,
Чтобы забыли про господство
Те, кто Москву занять хотел.
Отходит, вроде б, русский полк.
Ликуют турки и татары.
Князь знал засад в сраженье толк
И мстил неверным за пожары.
Хан  наступленьем любовался.
Но вот, в засаде пушкари
Зажгли у пушек фитили,
И счёт с войсками уравнялся.
Кто наступал, в огне горели,
А залпы пушек всё гремели.
Их жерла ужас извергали,
Тела на части ядра рвали,
И в кучи сотни тел швыряли.
Теперь татары отступали.

И так теснились взад – вперёд
И, утомясь, невольно ждали,
Чья рать в сраженье верх возьмёт:
Уж тысячи на поле пали.
Ни кто не думал уступать,
Но воевода был умелым:
Он в тыл зашёл на вражью рать
И сокрушил ударом смелым.
У рек Лопасня и Рожай
Врагов безжалостно рубили.
Гирей бежал (как и Мамай),
В полях татар сто тысяч сгнили.

Москва была отомщена.
Девлет Гирей бегом спасался.
Обозы бросил, знамена,
Свои шатры, и к Крыму мчался.
Уж о Казани не мечтал,
Испив позор из горькой чаши,
Да и Султан уж не желал
Идти с войной на земли наши.
Погибли крымские князья,
Мурза ногайский в плен попался.
У рек Рожай и Лопасня
В курганах след о том остался.

А князь  Михайло Воротынский,
Что в этой битве победил,
Герой и славный воин русский,
Лишь месть тирана заслужил.

        ЭПИЛОГ

Царь, возвратясь, победу праздновал.
Но, знал, что слава не его.
Он даже вида не показывал,
Ждал часа – часа своего.
Он был над ханом победитель.
Уж Польша близилась к царю.
Она бы с ним пошла в обитель,
Но он не хочет к алтарю.
Его душа в Аду осталась,
И он всё делает не в лад.
Достойных травля продолжалась.
А кто же сам полезет в Ад?

Не мог терпеть он чьей-то славы,
Чтоб кто-то, где-то возражал.
Кто мог героем быть державы,
Мечём рубил, на кол сажал.
Он был властителем державы,
Боясь измен, ночей не спал.
Других боялся громкой славы,
И Воротынский жертвой стал.

Схватили князя, оковали
И обвинили в колдовстве,
О чём кромешники узнали
От уличённого в татьбе.
А князь, узнав об обвинении
И обвинителя узрев,
Промолвил тихо во презренье:
«О, Государь! Умерь свой гнев.
Мой дед, отец меня учили
Лишь службе Богу и Царю,
Служить же ведьмам не учили.
Я верен божью алтарю.
Сей клеветник – мой раб бежавший,
Что уличённым был в татьбе.
Не верь ему, он грешник павший».
Иван же, верен был себе.

Не стал и слушать воеводу,
А повелел его пытать,
Чтоб говорить потом народу:
«Нельзя грешить и колдовать!»
Огнём пытали и железом.
Когда несчастный не кричал,
То сам Иван кровавым жезлом
Под тело уголья пихал.
Он этой пыткой забавлялся.
Чего пытал и сам не знал.
Наш деспот просто избавлялся
От тех, кто волею дышал.

От пыток бедный князь скончался.
Ему уж было шестьдесят.
Он был герой, с врагом сражался,
Дела об этом говорят.
Он спас Москву и честь России.
Не меньше сделал, чем Иван.
Когда бы мы Казань вернули,
Гирей бы правил, иль Султан,
И кабалы бы не минули.
Вокруг – бурлящий океан!

             *   *    *
Мне довелось  в стране родиться
Где власти совесть не нужна,
Где над героями глумится
В обличии власти – сатана.

(По страницам  «Истории государства Российского»)
         
           ***
               
Я как воин в степи
Рядом с дикой ордой,
И куда не взгляни -   
След печали одной.
Верный долгу в душе,
Я служил не орде,
И сегодня в беде
Я не воин уже.
Отразилась печаль
На медяном щите,
В ножнах ржавится сталь,
Стали годы не те.
Стрел размётанных жаль
На ненужной войне:
Я заложником стал
На родной стороне.
Вяло тащится конь,
И копьё не нужно.
Через скорбь и огонь
Нам идти суждено.

        **



















               
   К ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО
   ОТ ГОСТОМЫСЛА ДО ТИМАШЕВСКОГО
   АЛЕКСЕЯ КОНСТАНТИНОВИЧА ТОЛСТОГО

«Послушайте ребята,
Что вам расскажет дед.
Земля наша  богата,
Порядка в ней лишь нет…»
              *
Так начал во сатире
Историю поэт.
Живём уж в новом мире,
Порядка ж так и нет.
               *
Он начал от варягов
«раб божий Алексей»,
Поскольку не был скрягой,
Сказал про всех царей.
               *
Закончил Александром,
Что бил Бонопарте,
Но не увлёкся жанром,
Мол, времена не те.
               *
Не стал писать что близко,
Почуяв наказанье,
Сказал, что дело склизко
И прекратил писанье.
               *
А мы его продолжим,
Уж осень на дворах,
Расскажем о порядке
И дальше о царях.
               *
По праву Константину
Быть на Руси царём.
Его толкали в спину
Предстать пред алтарём.
                *
Но Константин отрёкся,
И Николай на трон,
Пальнув по декабристам,
Был всё же усажен.
               *

Считал порядок – долгом,
Бюрократизм развил,
И графом Бекендорфом
Охранку укрепил.
                *
Теснил на море турок,
Но «вечные друзья»
Сочли, что он – придурок,
Обидел турок зря.
                *
Войну нам навязали.
У нас порядка нет.
Побили, флот отняли,
Доставив много бед.
                *
А следующим на троне
Был Александр Второй,
Звезда на общем фоне
И, в общем, царь – герой.
                *
Он крепостное право
Немедля отменил,
Подумал: «Скажут браво!
Порядок укрепил!»
                *
Да только, как делами
Избавишь нас от бед?
Когда у нас веками
Ни в чём порядка нет.
                *
Дал император туркам
И их друзьям ответ.
Их бил в Балканах Гурко
И Скобелев – наш свет.
               *
И Горчаков, на горе
Врагов, стране служил
И флот на Чёрном море
России возвратил.
               *
Да, вот, в самой России
Порядка так и нет:
Царя «Народной волей»
Послали на тот свет.
               *
А Александр Третий
Был твёрдым по нутру:
«Я царь самодержавный!»
И хлопнул по столу.
              *
Занялся контрреформой.
На благо, или – нет?
В стране самодержавной
Порядка тоже нет.
              *
Поехал на леченье,
Вернулся неживой.
Трон принял на мученье
Сам Николай Второй.
              *
Короновался в мае
(Грозил уж Божий перст),
И на Ходынском поле
Сгубил народ в окрест.
             *
Был бит в войне японской.
Повсюду люд роптал,
А он, порой январской,
Народ перестрелял.
              *
И способом не новым
( Столыпин помогал ),
Он галстуком пеньковым
Восставших усмирял.
              *
Был прозван он Кровавым,
Порядка не навёл,
Был кровожадным малым –
Вновь воевать повёл.
              *
В войне он ждал победу,
Но плохо воевал.
В войсках порядка нету -
Царь с трона убежал.
              *
Был временный правитель,
Но власть не удержал.
Советов вдохновитель
- Ильич не оплошал.
              *
Ильич и много прочих
Старались всем помочь,
Чтоб власть была рабочих,
Прогнать буржуев прочь.
               *
Печатали декреты,
Но всем не угодишь.
У всех свои заветы,
А для России – шиш.
               *
Мир с немцем заключили,
Лихие времена!
И вспыхнула в России
Гражданская война.
              *
Друг – друга крепко били,
Но белым не везло.
Их выгнали, побили,
Всем недругам назло.
               *
Здесь сунулась Антанта
С своим порядком к нам.
Не терпим оккупантов –
Ей дали по зубам.
                *
Страну возглавил Сталин.
Уж этот не робел!
Порядки жоще стали,
Как Грозный, свирепел.
               *
Колхозы и заводы
Построил для страны,
Объединил народы,
И стали мы сильны.
              *
Советская культура
Попёрла здесь и там.
Наука, физкультура –
Всё стало по зубам.
               *
Разбил в войне фашистов
И всю Европу спас,
Дошёл до сионистов,
Но тут и свет погас.
                *
Поправил чуть Булганин,
А с ним и Маленков,
Но всех подмял «Сусанин» -
Хрущёв из мужиков.
               *
Он вдруг засуетился
Под танец гопака.
До времени таился
С личиной простака.
               *
Под партию законность
Подмял, как партократ.
Его в Крыму за вольность
И до сих пор корят.
               *
И всё перевернулось:
Мол, Сталин был – злодей!
Порядка не вернулось,
А стало лишь грустней.
               *
Он донял кукурузой
Всех русских мужиков
И стал стране обузой –
Звездой для чудаков.
               *
Его, конечно, сняли
С верховного поста
И Брежневу вручили
Российские бразда.
               *
Период был застоен,
Но, как бы, был и свет.
Народ в стране спокоен,
Но всёж порядка нет.
               *
Партийная верхушка
Творила произвол :
Не нравилась ватрушка –
Давай икру на стол!
                *
Когда скончался Брежнев,
Андропов встал на пост,
Но нет уж силы прежней,
И убыл на погост.
               *
Его сменил Черненко.
Был дед совсем чуть жив,
И порулив маленько,
Почил не послужив.
             *
А на порядок снова
Наложили табу.
Избрали Горбачева
С отметиной на лбу.
             *
Он отдал пол Европы
Заморским господам.
Те показали жопы,
И вышел полный срам.
              *
Союз при нём распался
(варягов больше нет)…
Без трона сам остался,
Порядка ж вовсе нет.
              *
А тут Борис явился,
Под мужика косил,
Но дьявол очутился –
Народ косой косил.
             *
Изображал крутого,
Как будто, что вершил.
Порядка - ни какого,
Но много нагрешил.
             *
Он водкой упивался,
Парламент расстрелял,
А за себя боялся
И клятвы кровью брал.
               *
При нём плодились хамы,
Творили много бед.
Господ возникли кланы.
Порядка ж, ясно, нет.
               *
Потом, Борис болея,
Приемника назвал,
Чтоб кланы, не хирея,
Продолжили развал.
               *
Кавказ в крови дымился,
И каждый воровал,
Народ едва кормился,
Но бойко торговал.
             *
И новый царь Владимир,
Что в КГБ служил,
Чтобы народ не вымер,
В сортирах всех мочил.
              *
Зря время не пропало,
Остался грустный след:
Мочить то толку мало,
Когда порядка нет.
              *
Когда свой срок закончил,
Как истинный мужик,
Преемника назначил,
С которым «ел шашлык».
               *
«Единая Россия» -
Не те большевики:
На правду свирепея,
Бросаются в штыки.
              *
Создали, прикормили
Себе карманный ЦИК:
От выборов в России
Остался только пшик.
             *
Видать, совсем достало –
Без взяток жить ни как.
Порядка то не стало,
А без него бардак.
              *
С коррупцией бороться
Всё силятся, пыхтят,
Но, как на инородца,
На честного глядят.
             *
Добра в державе много.
Всё тащат за кордон.
Порядка бы немного,
И стала б жизнь, как сон.
              *
У власти ж не монголы,
Но всех во грех влекут.
Уж сняли шаровары,
И за угол зовут.
              *
Мы к ним и так, и эдак:
Куда деваться тут?!
Пускай, хотя бы эдак,
Порядок наведут!
          
      * * *    

               
            НА ОЗЕРЕ ЧУДСКОМ

Звонит набат на Новгородском вече.
Престол и Папа вновь прибег к войне.
Ливонский орден нагл и бессердечен:
Литва и Псков охвачены в огне.

Европы рыцари, как псов голодных стая,
Мечём, с жестокостью, к кресту кровавят путь,
И на кострах живых людей сжигая,
Посланцы Ордена наводят всюду жуть.

И князя просят новгородцы умоляя:
Взять меч, возглавить Новгорода рать,
Величье Невской битвы повторяя,
Разбить врагов и земли отстоять.

Священна Русь и распри не уместны:
С востока движется Орда, как саранча;
Прибалтика, как дичь, трепещет повсеместно,
В когтях тевтонских ястребов, крича.

Бой будет. Вызов князем принят.
В кольчугах строятся полки,
И русский меч из ножен вынут,
По воле божеской и княжеской руки.

Просторно озеро Чудское.
Апрельский голубеет лёд.
Он ждёт, когда безумие людское
В кровавый превратится ледоход.

Вороний камень вдалеке темнеет.
Магистр Ливонский подал знак рукой.
От звуков труб могильной стужей веет,
А рыцари построились «свиньёй».

Надменны рыцари – служители химеры.
В броню закован конь и властелин.
Копьё тяжёлое и щит во славу веры,
И враг мечём повержен не один.

В рогатых шлемах, опустив забрала
(сплошной металл и копий острия),
Железный клин гарцует для начала –
Сметёт любого грозная «свинья».

Вот, клин железный ближе, ближе.
Кресты на белом мельтешат в глазах.
Магистров трубы голосят всё ниже.
Щиты и копья подняты в руках.

Стоят, готовясь к бою, новгородцы,
Сомкнули строй с боков полки.
Ударят в центр. Уж видят инородцы:
Не дрогнули России мужики.

Князь Александр святой и правый,
Врагов с дружиной поджидал:
«Нас Бог ведёт, а их лукавый.
Я в центр удар и  ожидал».

И враг не избежал сюрпризов:
Тяжёлой конницы броня
Упёрлась в стену из обозов –
Распалась грозная «свинья».

Уж рыцарей с коней сшибают -
Кого копьём, кого багром,
Через забрала меч вонзают
И шлемы рушат топором.

А в тыл ударила дружина
Под стягом князя боевым.
Кольцо сжималось, как пружина,
И лёд уж не был голубым.

От крови тает лёд краснея.
Ландскнехты жалкие бегут.
Повсюду мантии, алея,
Для русских устилают путь.

Не держит лёд коней и броней,
В горячей крови растворясь.
И видел камень лишь Вороний,
Как твердь под немцем разошлась.

И рыцари с гербами – цвет Европы,
Где каждый бог себе и господин,
Пошли на дно, срывая шлем и латы,
Вопя и корчась в крошеве из льдин.

Бегут отряды псов рогатых,
В своих доспехах, всё кляня.
Их бьют, как недругов заклятых,
И топят в полыньях, браня.

А князь сказал, на пленников не глядя,
Что проходили, ноги чуть влача,
Сказал, вперёд столетий глядя:
«Кто к нам с мечём – погибнет от меча!»

Как это вам, посланцы Папы?
Всё ваше войско – бито в пух.
Уж семь веков стараются сатрапы
Сломить страну и православный дух.

Мы терпеливо сносим униженье,
Порой абсурдно всё, что здесь творим.
Но, коль в века не  найдено решенье,
Мы за свою Отчизну постоим!



                * * *





            


  ЧИНГИС – ХАН

                «Утихла брань племён; в пределах отдалённых
                Не слышен битвы шум и голос  труб военных;
                С небесной высоты, при звуке стройных лир,
                На землю мрачную нисходит светлый мир»….
                А.С.Пушкин

Надеюсь, не воздам хвалу,
Тебе всесильный и жестокий.
Ты нес народам кабалу
И быт с ярмом для всех убогий.
Склонив к кочевников шатру
Пол мира, ты схоронен тайно.
Но многим снится по утру,
Как дикий конь заржал печально,
И в лунном свете к их двору
Чужая рать крадётся тайно.
Хотят и ныне повторить
Твои ужасные набеги,
И мир желают покорить
Безумной алчности побеги.
Кто Чингис-Хан – для всех понятно,
Но, не поймите нас превратно:
Страна у нас, как дар небес,
А всех терзает алчный бес.

                1

Всё та же степь лежит кругом,
Как много сотен лет назад.
Табун коней с овец гуртом,
И в летний зной и в снегопад,
В степных просторах держит путь,
Чтоб на ночёвку где-нибудь
В вечерний час остановиться.
Так жизнь степная вечно длится
Монгольских кочевых племён.
В их юртах, где очаг дымится,
И вой зверей ночами мнится,
Ни кто сиим не удручён:
Монгол в степной простор влюблён,
И каждый степью опьянен.

Он с детства день и ночь в седле,
Он лучший всадник на Земле,
И первый друг монгола – конь,
Он с ним и в воду и в огонь.
Он низкоросл, неприхотлив,
Вынослив и в борьбе строптив,
Поскольку в вольном стаде он
В борьбе за корм и жизнь взращён.
Монгол не может без коня
Себе представить даже дня.
Оставь без лошади его
И (по признанью самого) –
Монгол не сможет ни чего.

Второй монгола верный друг –
Тугой монгольский крепкий лук.
Он, чтобы стрелы слать в просторе,
С коня летящего в задоре,
В любого хищника в округе,
Иль средь батыров в дружном круге.
Крепка из жилы тетива,
Китайским лаком всё покрыто,
Чтоб в дождь и в снег была стрела
Точна, хранясь - совсем открыто.

Ему аркан везде помощник:
Поймать ли резвого коня;
Иль налетая, точно хищник,
Ловить бегущего, пленя,
И положившись на коня,
Помчаться прочь, взметая комья,
Доспехом недруга гремя;
Иль заарканить полонянку,
Чтоб не спеша верхом везти,
А на ночь в юрту занести,
Где всё решится спозаранку.

Для битв есть сабля и копьё,
Есть шлем и панцирь тоже.
На них идёт своё сырье
Из толстой бычьей кожи.
Крепка и вязка, как металл,
Суха, легка в походе.
Из кожи панцирь «отковал»
Монгол за жизнь в заботе
И чёрным лаком покрывал
На стойкость к непогоде.

Готовый воин был арат
В своей степной работе,
И в этом он не виноват –
Вся жизнь его в походе.
Былые стычки удалые
В борьбе за земли родовые,
Племён враждующих набеги,
Взрастили воинства побеги
У местной знати родовой.
Здесь каждый одевал доспехи
Не для забавы иль потехи,
А лишь для схватки боевой,
Чтоб не угнал стада другой.

                2

Река Онон бурлит, течёт,
В Делпун-Болдан рассвет встаёт.
Семья из рода Есугея,
Огнём костра надежду грея,
Как дар небес ребёнка ждёт.
Родился мальчик Тэмуджин.
На славу роду будет сын.
Умён и в битве мчит вперёд,
Собрав в кулак батура род. 
Своею доблестью гордится
И прочит всем объединиться,
Чтоб стать их Ханом и вождём.
Что будет дальше? Подождём.

Вот, под конями пыль клубится,
Большой отряд по степи мчится.
Сплошная тьма из седоков,
Аратов конников – стрелков.
Лавина движется вперед -
Там их не ждёт строптивый род,
Что Хана власть не признаёт. 
Народ, свободный, скот пасёт
В своих урочищах, вдали
От стойбищ ханских и земли.


Уж юрты рядом запестрели
Кошмой невзрачною своей.
Помчались прочь те, кто успели
Поймать невзнузданных коней,
И стрелы с посвистом запели,
Разя бегущих и коней.
Об сабли – сабли зазвенели,
Срубая головы мужей.
Арканы хлыстом свищут сзади:
Арканят женщин побойчей -
Им быть в наложницах у знати,
Рожать для воинов детей.

Средь юрт неспешно всадник едет
В монгольском шлеме боевом.
Ему звезда на небе светит –
То Тэмуджин, что нам знаком.
Он учинил набег кроваво
На род соседний лишь за то,
Что не признали Хана право,
И все наказаны за то.
Дымят пожарища в округе,
И всё разграблено кругом.
Табун коней пригнали слуги,
Хан бросил милость серебром.
У ног в крови лежали трупы,
Бог ни кого из них не спас,
А Хан коней оценивал крупы:
Блестел в прищуре хищный глаз.

                3
В борьбе проходит день за днём,
Хан Тэмуджин с своим конём,
Всем, кто не с ним, беду пророчит.
Уж Курултай собраться хочет.
Собралась знать былых времён:
Маркиты и файджиуиты,
Найманы и кариэиты.
Здесь были все в единство слиты,
С единым Ханом всех племён,
Кто Чингис-Ханом наречён
(Хотя был Тэмуджином он).
Он Океан из бурных вод,

За буруном, бурун идёт
Он мудро мыслит наперёд,
А мудрость силу придаёт.

Слились в большое государство
Роды разрозненных племён.
Не всем по нраву Хана царство,
Но тот, кто против,- усмирён.
Яса – обычное их право,
Он как обязанность вменил
И, рассудив довольно здраво,
На тьмы и тысячи делил
Всю многоликую державу.
Отдав найонам всё в управу,
Основы знати заложил,
Сыскав признательность и славу,
И средь сподвижников делил
Улусы, хуби – всё по праву.

Но кто б его боготворил,
Когда б он не нашёл управу
На слуг, которых одарил,
Не будь он деспотом по нраву.
И смерть грозит уже тому,
Кто недоступен даже праву:
Кэшиг подвластен лишь ему,
И Хан найдёт на всех управу.
Стал пояс хана, как змея,
Для каждого найона.
Коль пояс шлют, то ждёт петля,
Иль жало скорпиона.

                4

Великий Хан в своих заботах,
В докучной сути бытия,
А мнит о будущих походах,
Что он задумал не тая.
Монгол, Монгол! Твоя ли участь,
чтоб в дождь и в холод в юрте мучась,
весь век стада в степи пасти
и кочевую жизнь вести?
Хан склонен к жизни кочевой
Совсем не к этой, а к другой:
Кто не привязан бечевой
К жилищу, к пашне полевой,
Чей дом и харч всегда с собой –
Отличный воин для господства
В стране далёкой и чужой.
Хан в том увидел превосходство,
В чём не увидел бы другой.

Он размышляет сам с собой:
«Когда потерпим неудачу,
В какой –то битве роковой,
Возложим на коней удачу,
Уйдём туда, где степь с травой.
Что потеряет воин мой?
Кормясь кониной, конь – травой.
Зато вдали в стране чужой,
Дары несметные хранятся,
Какие нам, в степи, не снятся;
Там мастера всех дел трудятся;
Там всюду кров над головой
И девы чудные собой.
Чего же нам войны бояться?
Привыкли мы в боях сражаться,
Лишь был бы конь всегда с тобой.

И если в войско взять по тьме
От каждого улуса,
Мы будем властвовать в стороне
Китайца и тунгуса.
Ни кто не может в бой послать
На конях столько войска.
Скреплю уздой я эту рать,
Для боя и для поиска.
Я Ханам земли подарю
С народом на расправу:
Всем, что захвачено в бою,
Владеют пусть по праву.
А дань сюда везут свою,
Чтоб было всем по нраву.
Вождям дам право суд вершить,
Чтоб войск сдержать ораву,
За ослушание – казнить,
И всех судить по праву.

Чтоб управлять чужой страной
И насаждать покорность,
Пройдём по ней такой волной,
Чтоб выжить непокорность.
Мужчин в боях в полон не брать:
Зачем нам вражья сила?
Кругом покорность насаждать,
Чтоб знать нам дань платила.
А кто не верен – наказать:
Посечь и выжечь эту знать,
Чтоб вольность не плодила.
Все города на приступ брать:
В них зреет вражья сила.
Повсюду ужас насаждать,
Чтоб страх в сердцах носила
Любая мать, любая рать.
Их трепет – наша сила!

К войне склоняет разум мой,
Чтоб стала в Ханстве жизнь иной:
С большим богатством и казной.
Мир покорить – вот жребий мой!

                5

И Хан готовится к войне,
К набегам и захватам.
Ни кто не будет в стороне –
Такой приказ аратам.
Победа к тем придёт сама,
Кто страх в себе поборет.
Десяток, сотня, тыща, тьма,
Лишь так чего-то стоят.
А темник - вождь, он всюду прав,
Коль ты с конём в походе,
Забудь про страх, оставь свой нрав –
Здесь места нет свободе.
Бежал в бою и жизнь – трава.
Уже десяток строят,
И за главой падёт глава –
Порядок больше стоит.
И сотник платит головой
И каждый, кто десятый,
Идут монголы дружно в бой,
Где гибнет каждый пятый.
Иди вперёд! Не смей назад!
Там смелых ждёт награда,
Где бой кипит, где смерть и ад,
А сзади – всем преграда.

Не нужен Хану войск парад,
В нём дар от полководца.
Кто трус и слаб – тот не арат,
А раб для скотоводства.
И строят войско тьму за тьмой
К проверке снаряженья,
Чтоб не застал внезапно бой,
Поход, налёт, сражения.
Любой в ответе сам собой
За сбрую, лук и стрелы,
Возможно, что и головой,
Когда припасы прелы.
И обучался здесь арат
Атакам и борьбе:
Возможно, кто-то был и рад
Воителя судьбе.

Найонов – темников зовет
Сам Хан в канун похода.
Он учит их: «Не лезь вперёд,
Не зная в речке брода.
Разведай с кем вступаешь в сечь
Дозорами отряда.
На ум надейся, не на меч,
Тогда падёт преграда.
Старайся недруга завлечь
В сраженье, если надо,
Туда, где не устав от сеч,
Стоит и ждёт засада».

Он обучал: «Не атакуй
Не зная превосходства,
Узнай врага и не рискуй,
Не дай в бою господства.
Чтоб сеять панику кругом,
Ударь во фланг с охватом
И разверни коней крылом,
Чтоб стрелы сыпать градом.
Стрела и лук, да конь, как смерч,
Чтоб обойти, где надо,
Затем копьё и острый меч:
Победа – всем награда.
Теперь – вперёд, сметая всё!
Пусть враг не ждёт пощады:
Монгол в бою возьмёт своё»….
Чингис повёл отряды.

                6

И первый вал пробушевал
В Сибири и Приморье.
Ни кто нашествий не сдержал
В равнинах и в предгорье.
Прошла монгольская орда,
Всё заливая кровью:
Селенья, храмы, города,
Что строились с любовью.
Был проклят тот, кто их сплотил,
И с трезвой головою,
Из алчных целей вдохновил
Весь мир предать разбою.

Повоевав, осмыслил Хан:
Внезапность - превосходство.
Как ястреб, конницей силён,
Он насаждал господство.
Ойрат, бурят, киргиз,
Уйгур – все пали под напором.
Теперь строптиво, вниз –
На Юг, повёл властитель взором.
И совершил поход врасплох
В тунгусов государство.
В СИ-Ся возник переполох,
И вскоре рухнет царство.

И государство Цзинь вослед
Подвергнуто разбою,
Хотя спасалось много лет
За крепостью – стеною.
Цветущий город был Яньцзин
(Пекин по нашим временам),
Он стал лишь грудою руин,
Пылая здесь и там.

Сражений Хану что бояться?
Чтоб неприятеля узнать,
Орудия боя, как сражаться –
Он всё стремится перенять.
Пленит он тысячи готовых,
На всё способных мастеров,
Чтобы готовить сотни новых
Машин для штурма городов.
Здесь стенобитные машины,
Огонь из нефти для врагов,
Здесь камнемётные машины,
мосты для одоленья рвов.
Хан вечно воевать готов.

А чтоб найоны не роптали,
И чтоб соседи не дремали,
Он шлёт отряды вновь и вновь
Для покоренья городов.
Войска идут, Орду снабжая,
И грабят, грабят. Блещет меч,
Чтобы народы покоряя,
Для знати выгоду извлечь.
Опять решает Курултай,
Куда с походом устремиться.
Разграблен Северный Китай,
По Хуанхэ лежит граница.
Уже богатый дивно край
Хорезма Хану начал сниться,
Где Хорезм-Шах устроил рай
И красотой невест кичится.

                7

С огромным войском во главе,
В походном царственном шатре,
В поход выходит Чингис-Хан,
И путь в Хорезм, в Узбекистан.

Шах Мухаммед войска скликает
Под изумруд своих знамён.
Он битвы в поле избегает,
На крепость стен в надежде он.
Здесь каждый город укреплён,
А каждый феодал считает,
Что он достаточно силён.
Хорезм могуч, но разобщён,
А Чингис-Хан об этом знает,
Он без сражений окружает
И Самарканд, и Бухару.
Там знать ворота открывает
И рать разбойную пускает
К благословенному добру.

Какие-то надежды были:
Слоны трубили боевые,
И к битве был готов народ,
Но вышло всё наоборот.
Уж штурмом, правда, с боем всёж,
Был взят Ходжет и с ним Отрар.
Под клич воинственных татар
Идут убийства и грабёж.
Нещадно губят молодёжь
Завоеватели кругом,
С мечём врываясь в каждый дом.

Кровь в Средней Азии струится.
В осаде уж Ургенч – столица,
Где Хоремзшахства был оплот
И на защиту встал народ.
Семь месяцев осада длится.
Над городом пожар дымится.
У катапульт огонь клубится
Горящей нефти, что в горшках,
Подносят дружно на руках.
Она снарядом устремится,
Чтоб в городе огнём разлиться.

И стенобитные машины
Молотят стены день и ночь,
Чтоб в город ворвались дружины.
Кто может городу поочь?
Семь дней ещё идут бои.
На каждой улице сраженья.
Побиты воины твои,
Ургенч, и нет уже спасенья.
Монголы в поле всех людей,
Хватая женщин и детей
(Их в рабство тут же уводили),
Согнали и перерубили.
Оставив город без невест,
Усеяв трупами окрест.

Хорезм последним в битве пал.
Ни кто в борьбе не устоял.
Шах Мухаммед войной сметен.
В Каспийском море умер он
(Там остров морем окружен).
И сын его Джелал-ад-дин
С Чингисом вёл борьбу один,
В степях, в горах Афганистана,
Затем в долинах Индостана.
И как история гласит,
Там был настигнут и разбит.

                8

Разграбив благодатный  край,
Чингис войска свои уводит.
Но будоражит Курултай
(Его с ума величье сводит):
Теперь он Миром править хочет!
Тридцатитысячный отряд
Джебе и Субэдея,
На пробу западных преград,
Он шлёт с искусством чародея.
Их роль разведку провести,
А дальше всех в поход вести,
Минуя Севера сугробы,
На покоренье всей Европы.

Прошли Иран и на Кавказ
Вошли почти свободно.
Там люд простой помногу раз
Пытался биться безысходно.
В осаде рухнула Ганжа,
Шемаха пала с честью.
Печаль Кавказу госпожа,
Для непокорных - с местью.
Обложен данью весь народ,
И сбор поручен знати.
Подручный дани сбор ведёт,
Монгольский всадник сзади.

Всё, что увидишь, всё твоё.
Народ мечем смирили,
Разграбив по округе всё.
Кто выжил, данью обложили,
Где всё десятое – «моё».
А кто не платит – усмирили,
Взяв в руки сабли и копье.
Строптивых снова порубили:
Рекою кровь и серебро.
И сотни лет все дань платили,
А Ханство целый век росло.

Искусством побеждать владея,
Вошли отряды Субэдея
В места Прикаспия племён,
Кто также был в степи рождён.
В бою аланов разгромили
И половцев уже теснили.
Мерцали тысячи костров
В ночных степях у биваков.

                9

Какое б к нам монголам дело?
Но вот, стрела в степи пропела,
И затрубили трубы слёзно,
И туча в небе встала грозно.
Примчались половцы в испуге:
«Спасайте, недруги  иль други!
Нас бьют монголы, не жалея.
Их больше, чем в степи травы.
Все ляжем под мечём злодея:
Сегодня мы, а завтра Вы».

Не всех знаменье осенило,
И часть князей, смолчав уныло,
Решили в сечу не вступать,
Чтобы себя не подвергать
Несчастью, что другим грозило.

А Киевский Великий князь
Мстислав Романович, боясь
На Русь нашествия монголов,
Чтоб избежать потом укоров,
Решил, что будет помудрей
В чужой земле, а не в своей,
Встречать врага и вместе бить,
Чтоб Русь и Киев оградить.
Подняв дружины, часть князей,
Собрав припас в походный вьюк,
Поспешно двинулась на Юг,
В просторы половцев степей.

Уж пел в дубравах соловей,
И стаи серых журавлей
На север в небе проплывали.
Князья судьбы своей не знали
И добровольно выступали
В защиту Родины своей.
Но распри всё перемешали,
И руководства ратью нет.
Об этом недруги мечтали,
И видим Мы семь сотен лет.

                10

Все сошлись у речки Калки.
Здесь и был смертельный бой.
И враги, на место схватки,
В битву ринулись стеной.
Вот, на низеньких лошадках,
Мчат лавиною сплошной
Седоки в мохнатых шапках,
Неказистые собой.
Низко копья опустили,
Чёрный стрел пустили рой
И щитом себя прикрыли,
Атакуя русский строй.

И русский строй сомкнул ряды,
На копья принявши удары.
Смешались конников ряды.
И что же? Уж бегут татары!
Монголы, развернув коней,
За Калку в спешности уходят.
Согласья нет среди князей,
И половцы в смятенье вводят:
На быстрых конях мчат вдогон,
Врагу, бегущему с позором.
Взгляни, Чингис, на этот гон,
Смеясь, своим раскосым взором.

«Не лезь в реку, не зная брод,
И будь врага мудрей».
Не лезет с конницей вперёд
В засаде Субэдей.
 
И вот, повёл на переправы
Полки Мстислав, что Удалой,
На поиск почестей и славы,
Но, не подумав головой.
Волынский Даниил с ним рядом,
И рядом половцы гурьбой,
А Субэдей лишь косит взглядом,
Смеясь, качает головой.

И налетели из засады
Всей мощной конною ордой.
Теснят уж половцев отряды,
И те бегут от них гурьбой,
Сминая русских за собой.
Монгольский авангард волной,
Вдруг развернулся, занял строй
И в сечу кинулся стеной.
Разбиты на голову «хваты»,
И мало кто бежал живой.

Мстислав же Киевский остался
С другими вместе за рекой.
Был окружен. Три дня держался.
Не видя участи другой,
На уговор татар поддался,
И лишь врагам на милость сдался,
Как всех отдали на убой.
Монголы раненых собрали,
На раны доски набросали
И, сев на них большой гурьбой,
В восторге радости такой,
Ночь пировали над рекой,
Под стоны русских под собой.
Утром вороны в округе
Крыльям бьют над головой,
И повсюду русских трупы,
У реки и за рекой.
Пали лучшие герои.
Воздадим хвалу их воле.
Плачет русская земля,
Плачешь ты и плачу я.
Рок висит над головой
От князей ли этих воли,
Или нашей горькой доли,
Или воли, чьей другой.
Так бесславно той весной,
Был проигран этот бой
В первой встрече с окаянной
Чингисхановой ордой.

                11

А монголы после сечи
Всей кочующей ордой
Шли уже в другие степи,
Что за Волгою рекой.
Их болгары развенчали
И отправили домой.
Чингис-Хана не застали.
Он ушёл уж в мир иной.
Путь в Европу указали:
Через Русь тот путь прямой!

Судьба  и Бог определили,
Чтоб дать Руси десяток лет,
Чтобы единство укрепили,
Готовясь к встрече новых бед.
Князья же, снова подкачали:
Единства не было, и нет.
О личной выгоде мечтали,
Хоть, провались весь белый свет.

Затем с ордой пришёл Бату
И залил кровью Русь.
Хан Угедей кричал: «Ату!
Я русских не боюсь!
Там каждый ближнему – злодей.
Ату их всех Бату!
И жили двести лет в аду
Из –за своих князей.
Они друг с другом не в ладу
От мозга до костей.

Прошли века, встряхнулась Русь.
Где Вы сейчас, монголы?
Предсказывать что-то не берусь:
Не все бедны и голы.
И коль дошла до нас молва,
Напомню Пушкина слова
О тех делах минувших лет
И о Езерских в этом след.
Тогда давно в бою: «При Калке
Один из них был схвачен в свалке,
А там раздавлен, как комар,
Задами тяжкими татар.
Зато со славой, хоть с уроном,
Другой Езерский, Елизар,
Упился кровию татар
Между Непрядвою и Доном,
Ударя с тыла в табор их
С дружиной суздальцев своих».
Так поучительно и кратко
Поэт историю донёс:
Творить злодейства было сладко,
Но сам в крови и сгинул пёс.

Чтоб век грядущий нам не нёс,
Как жутко б не казалось,
Подавится и ныне пёс,
Глотая всё, что довелось,
Чтоб ближним не досталось.

Что значит человек простой
В делах начертанных судьбой?
Он – пыль и не оставит след
В игре затейливых планет.
Он лист, подхваченный волной,
В пучине бездны роковой,
Где сам не властен над собой.
Подумай, кто властитель твой? 
Умён, иль глуп? Живёт страной,
Иль увлечён самим собой?
Наш мир не стал совсем иной
И много новых Чингис-Ханов
Желают властвовать над тобой.
Они вокруг, стремятся в высь.
Не торопись и оглядись:
Вот - сверхдержавы, вот – князья.
Они нам вовсе не друзья.
Ты к ним получше присмотрись
И от проблем не сторонись:
Все, кто уселись на престолы,
Нас давят задом, как монголы.               

       ГЕРОЯМ ФЕРМОПИЛ
               
На Фермопилы пала тень,
И Спарта гордая в печали.
Для Греции нелёгкий день:
Три ста спартанцев в битве пали.

Царь Леонид и горсть бойцов
В доспехах, шлемы их венчали,
В накидках алых, точно кровь,
Щиты сомкнув, легендой стали.

Не отступать перед врагом –
Девиз спартанцев соблюдая,
Держали бой за отчий дом,
От персов Грецию спасая.

Блистали в битве мастерством,
Врага и страх превозмогая,
Их верный меч разил, как гром,
На горы тел врагов бросая.

Надменный Ксеркс! Ты восхищён,
Их доблесть уважая,
И победивши – побеждён,
Потери персов озирая.

Их было триста против тысяч,
Погибших, но несломленных врагом,
Их имена на камне б высечь,
И увенчать бесстрашным Львом.

     ТРИ ДНЯ В РИМЕ
     ( 102-й ГОД до Н.Э. )

Мой друг! Взгляни на Древний Рим:
Мы очень мало изменились.
Они могуществом своим,
Да демократией гордились.
И поселившись на холме,
Держа окрестности в ярме,
К богатству, как и мы, стремились.
К рабам жестоко относились,
Деля на классы весь народ,
Где каждый ждал себе свобод.
Там шла борьба Сенат – Народ,
Веками шла, из года в год.
А, в общем , жили как и мы
(Когда глядишь со стороны).
Все в демократию играли,
Но к диктатуре прибегали,
Когда угрозы назревали
Всевластью тамошних господ,
Диктатор быстро расправлялся –
Крушил бунтующий народ,
От всех грехов освобождался
(Из века в век, из года в год),
И ни когда не извинялся
За нарушение свобод.

               1

Шумит на Форуме народ:
Тяжёлый Риму выпал год.
Бунт на Сицилии идёт.
Уж нет зерна, и голод ждет.
Лишь брюкву с луком ест народ,
А знать в довольствии живёт.
Одна искра и Рим взорвёт:
До нашей Эры сотый год.

Вот, Луций Аппулей Сатурнин
Трибуном  избран в новый срок.
Но, есть ли от трибуна прок?
Он, как и каждый римлянин,
Течением дел весьма встревожен.
Ведь на трибуна долг вожложен,
Защиту плебса прав вести:
Придти на Форум, довести
Сената роль в кругу проблем,
Когда Сенат к проблемам нем.
Добиться денег у сената,
Но, нет зерна и в том преграда,
И вето здесь не наложить.
Как здесь народу услужить?
Быть может знать разворошить?
Быть может, это звёздный час,
Чтоб им воспользоваться сейчас?
При общем гневе – стать царём.
Наш час пробил! Чего мы ждём?
Так думал Луций Аппулей
В кругу встревоженных друзей.

                2

Но, знать патрициев богата,
И есть у принципса Сената,
У Марк Эмилия Скавра,
Рабов не мало и добра,
И мысль другая там текла.
Патриция в ней властный тон:
«Пока народ не укрощён –
Сенат в игрушку превращён.
Но, он веками освящен,
Основой власти служит».
И Марк Эмилий возмущён:
«Толпа – основу рушит!
Сенат унижен, угнетён,
И жалкой чернью оскорблён.
Той чернью тёмной и беспечной,
Кто был бездельем развращён

И демагогами смущён
В борьбе за первенство извечной.
Подрыв могущества Сената
Ведёт сенатор же – трибун.
Его, как Гракха, ждёт расплата.
И где ж его витает ум?
Нельзя служить у двух хозяев:
Служить и власти и толпе.
Коль ты не в тоге негодяев
И не в паяца колпаке,
Учи плебеев подчиняться
И будь от черни вдалеке.
Мы лучше их. Ведь, мы – элита!
Плебеи чернь и шантрапа.
И тем, кем разница забыта,
Не ум владеет, а толпа».
Какая речь иезуита!
Какая мысли полнота!
Она с веками не забыта
И вновь девизом принята.

                3

Гай Марий – старший консул Рима
В сражениях проводил свой век.
И как военный человек,
Не проходил угрозы мимо.
В борьбе с незыблемым Сенатом,
По воле квирита с солдатом,
Он консул Рима третий срок.
Он  не избалованный сынок –
Толпы и бунта не боится.
Он не патриций и гордится,
Что сам всего сумел добиться,
В кругу, где свара вечно длится.
Он с чернью может обходиться,
Доверье ей внушить и страх,
И от врагов оборониться,
Когда грозит для Рима крах.
Он и сейчас не суетится,
А ждёт с зерном для Рима фрахт.
Но фрахт – есть фрахт, а всюду страх.
Его внушил Тиберий Гракх –
Трибун и пламенный борец,
Душа обиженных сердец.
Он был убит, давно скончался.
Хоть Гракха нет, а страх остался.

                4

Толпа на Форуме растёт.
На растру Сатурнин встаёт:
«Квириты! Рим и весь народ!
Сенат нас смерти предаёт!
Там дела нет до ваших нужд.
Плебей Сенату чужд и чужд!
В пределах Рима нет войны
И мы Сенату не нужны.
В казне трофеи и запас,
Но та добыча не для Вас.
Для Вас нет денег, нет зерна.
Пусть вымрет даже вся страна.
Пусть сдохнет с голоду народ.
Сенат вам денег не даёт.

А от богатых - лишь посулы,
Чтоб жить за счёт простых людей.
Хотят снести у вас инсулы,
Дворцы с садами поскорей
Там возвести, и все посулы,
А с ними вместе ложь властей,
Стереть из памяти людей.
Строптивых будут убивать.
Иль обратилось время вспять?
Меня хотят арестовать,
И кто Вас будет защищать?
Тогда и Вам придёт конец.
Что Риму тысячи сердец!?
Бери оружие народ!
И вместе двинемся вперёд.
Я дам Вам хлеб и жизни свет,
А Рим спасу от этих бед!»

«Вперёд!» - кричали храбрецы.
Но рано радовались глупцы:
Донос властям быстрей придёт,
И первый класс уж сбор ведёт.
Кто ж власть без боя отдаёт?

                5

Вот, храм Белонны и Сенат
Уж о измене речь ведёт,
И Принципс Мария зовёт:
 «Мой друг! Событьям я не рад
Ты нужен Риму, как солдат,
В угрозе Рим и сам Сенат.
Сенат  Вам власть передаёт,
Права диктатора даёт.
Ты  властью полной наделён,
И от суда освобождён».
Ему теперь запретов нет.
Спасти Сенат – один завет.
Но, он войска не приведёт
(беда б для нынешних господ):
Солдатам  в Рим заказан вход,
Кто приведёт их – сам умрёт.

Гай Марий властью наделен,
Толпою римлян окружён.
Они все в латах, при мечах,
И солнце блещет на щитах.
Здесь первый класс и класс второй.
Уж полдень. Солнце над горой.
Их две когорты. Рвутся в бой.
Легаты строят римлян в строй
Для битвы с римлян же толпой
(всё как сейчас идёт порой).
Спешат на Форум. Стук сердец:
Что ждёт их? Гибель иль венец?

                6

Заполнен Форум, как волной,
Плебеев тысячной толпой.
Но, без щитов они, без лат.
Кой – где лишь дротики блестят,
Да палки и ножи порой,
А против них – блестящий строй,
В доспехах, в шлемах, при щитах,
И уж в толпе витает страх.
Она напора не выносит
И прочь бежит, пощады просит.
Зачинщик – Луций Аппулей
С пол сотней преданных друзей,
Включая римлян и рабов,
Сдаваться явно не готов.
Все в храм Юпитера бежали
И, обнажив мечи, кричали:
«Пролейте в храме римлян кровь!
Посмотрим, что возникнет вновь!»

А Марий только рассмеялся,
Он храм марать не собирался,
Велел лишь воду перекрыть.
«Ты сдашься сам! Захочешь пить!
Пусть потомятся» - молвил он.
Ну, чем скажи, не Белый Дом?
(И мы порою так живём).
                7
Кого на Форуме схватили
Переписали, разделили.
Не римлян здесь же наказали.
А римлян, что переписали,
Казнить, как принято, решили,
И, сбросив со скалы, убили.
Сдался и Луций Аппулей
С рабов ватагой и друзей.
Никто несчастных не жалел,
Хотя совсем недавно млел
От их с Эквитием речей.
Народ встречал всё горячей
С доверьем Мария слова:
«Я дам Вам хлеб! А власть права!»
               
Чтоб вновь народ не разгневить,
Пока, решили не казнить 
Не Сатурнина, не друзей.
Но натравили нобилей.
В Сенат под крышу поместили.
Убийцы крышу обвалили
И черепицей всех побили,
Убив трибуна и друзей.
Диктатор властию своей
Суду не предал нобилей:
Для власти было так милей.

                *
Мы это тоже пережили
И право думать заслужили,
Но и сегодня не решили,
Не нарушая чьих – то прав:
Кто был здесь прав, а кто не прав?
Мы  видим, кто и где грешили
Для жизни, а не для забав:
Когда бы все достойно жили,
Не нужно бунтов и расправ.

Я написал почти точь в точь
(Была почти бессонной ночь),
Роман Маккалоу повторяя,
И о грядущем размышляя:
Идём назад – в тот сотый год?
Иль всё же движемся вперёд?
Меня сомнение берёт:
Всё та же Власть, да и Народ.

                ***

К ДУХУ ТАМЕРЛАНА

Мог в горы складывать черепа.
Подумать – жуть какая!
Опустошенье всем несла
Твоя нога хромая.

Не раз старались повторить
Твои ужасные походы:
Втоптать конём и усмирить
Мечём, свободные народы.

Твоих последователей – тьма.
Повадки их не изменились.

Но, участь всех была одна –
Их царства растворились.

Но, вновь и вновь зовёт труба
Воителей от алчности и славы
В курганы складывать черепа
Под ноги атомной державы.

Скажи им грозный Тамерлан,
Чтоб зря не суетились:
Нельзя засунуть Мир в карман –
Попытки провалились.


НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ

Стою на поле Куликовом.
Багряный близится рассвет.
Встаёт в видении суровом,
Тот день, давно минувших лет:
Во мраке трубы затрубили;
Встают отважные полки;
В молчанье стяги преклонили;
Вот - полк большой… с боков полки.
Сторожевых разъезды рыщут.
В коротких схватках – проба сил:
Враги с врагами встречи ищут,
И Красный Холм из мрака всплыл.
С востока свет уже струится,
Кровавый предвещая день.
Засадный полк в дубах таится,
Укрывшись под деревьев сень.

Качнулись бунчуки и стяги,
Армады двинулись вперед.
Тяжёлый шаг на зов отваги,
И солнце медленно встаёт.
Вот шишаки медяно блещут,
И голубеет броней сталь,
Как будто волны в море плещут,
В рядах, колышущихся вдаль.
Доспехи чёрные мерцают
В рядах противной стороны,
Халаты пёстрые мелькают,
И шлемы сталью скреплены.
В руках зловеще сабли блещут,
Хвосты на пики вплетены.
Сердца у воинов трепещут,
И горячатся скакуны.

Щетиной копья опустились.
Татарский клич взывает жуть.
На счастье русичи крестились,
Прикрыв щитом червлёным грудь.
Сошлись ряды. В крови равнина.
Треск копий. Брань и смерти крик.
Монгольской конницы лавина,
Ломая строй, несётся в стык.
И тучи стрел от окаянных,
И хрипы сгубленных коней;
Блистают сабли в сечах бранных,
И звон от русичей мечей.
Секиры с хрустом кости рушат,
И копья рвут бока коней.
В смертельной схватке крик и ужас:
Иди попробуй – кто сильней!

Уж полдень. Устремясь к победе,
Вступает в сечу тьма за тьмой,
И конный вал летит в набеге,
Крушит и топчет пеший строй.
Здесь нет простора для погони,
На кучи тел валятся кони.
Здесь гибнут все. И сталь пронзая,
О брони тупятся мечи.
Лихие конники Мамая!
И русских биться – Не учи!
Удар умелый из засады
нанёс Боброк за отчий край.
Татар разбитые отряды
Бегут. И где же ты, Мамай?
Он впереди в Орду уж мчится,
Теряя войско и казну.
Ему назад не возвратиться,
И Ханом быть уж не ему.

Нам не легко далась свобода.
Нельзя об этом забывать.
В единстве сила у народа.
Зачем страну на части рвать?

Потом века стране служили
Татарин с русским мужиком.
Единство доблестью крепили
В сраженьях яростных с врагом.
Богатства, скажем, не нажили,
Но сберегли и род, и дом.
Был миг, когда князья и Ханы
Подняли головы опять.
Взрастили эгоистов кланы,
Тянули все народы вспять.
Что нам делить? Мы всё познали
И битв, и распрей времена.
Объединившись, сталью стали.
Единства требует страна!



        ************
 
                «Властитель слабый и лукавый,
                Плешивый щёголь, враг труда,
                Нечаянно пригретый славой,
                Над нами властвовал тогда
                ………………………………..»
                А.С. Пушкин

        СМУТА

Кругом лежал наш дивный край родной,
Где жили скромно с чистою душою,
И путь у нас был светлый и прямой,
Означенный дорогой столбовою.
Но, вождь решил свернуть с дороги той
Туда, где временами громыхая,
Темнела в отдаленье над горой,
Давя на души, туча грозовая.
Вошли во мрак, и хлынул липкий дождь.
Окраины едва во мгле серели.
«Куда ты нас завёл, плешивый вождь?
И лук у нас и стрелы отсырели.
Теснят вокруг извечные враги,
И варнаки, что кровь сосут, заели.
Не видно в двух шагах уже не зги!» -
Столпившись, люди в сумраке шумели.
Он перестроил строй, но знали старики:
Лукавил вождь, чтоб массы не роптали.
Ведь, тьма губила совести ростки –
В ней алчности побеги прорастали.

            Прелюдия
Шушукает Москва. Скончался Брежнев.
В могилу странно брошен гроб.
Царил застой при жизни прежней.
Ждём перемен, наморщив лоб.
Генсек не очень суетился:
В мундир со звёздами рядился
И пост бросать не торопился.
Охотой баловал мужиков,
Конечно же, не на волков –
Стрелял лосей, да кабанов.
И на спокойствия волне,
Спокойно жизнь текла в стране,
Плодя партийных чудаков
(любого дела знатоков),
Да избалованных сынков.

Застойный курс преображая,
Бюро стареющих отцов,
Как – будто жертвы выбирая,
На трон возводит «молодцов».
Генсеком избран был Андропов,
Больной смертельно человек
(гроза для брежневских холопов),
Конечно, он не дожил век.
Он слишком поздно занял пост
И вскоре убыл на погост.
Черненко для руля «созрел»,
Но дед не долго пропыхтел,
Партийным, правя хороводом.
Спустя немного захирел,
И проводили всем «приходом».

Всё, как в насмешку над народом,
Чтоб не решалось важных дел.
Ни кто не мнил переворотом,
Но недовольства ропот зрел.
А здесь, пришла и  власть другая –
Страну возглавил Горбачёв,
Своей  Раисе потакая,
На все превратности готов.
И похлестала дурь без края
(про Легачёва вспоминая),
Где виноградники губя,
Людей дурачат и себя,
С приходом этого вождя,
Лишь безответственность плодя.

Вех болтовнёю утомляя,
Но дел конкретных не решая,
Они страну семь лет губили.
И безответственность плодили.
Уж  все мечтали поскорей
От власти сей освободиться.
Раз власть ни к чёрту не годится,
Хватай узду и правь смелей!
Предав в Европе всех друзей,
Наш Горбачёв собой гордится.
В Генсеки, явно, не годится,
И уж стране противен всей .
Он  только лысиной светится,
Кругом с Раисою своей,
Да перестройкою хвалится,
В объятьях западных друзей.

Поверив в призрачный обман,
Он пол Европы уступает
Содружеству заморских стран.
Генсек истории не знает
И, петушась, не замечает
Экспансии, идущей вслед
На протяжении сотен лет.
Он одержим, иль просто глуп,
Страны великой «Главный Пуп».

Он ни чего не понимает,
И уж не видит жизни ход:
Его, то Рейган попугает,
То Тэтчер в гости позовёт.
Друзьям заморским подражая,
Он Президентом хочет быть
И, кучку хищников лаская,
Готов и партию добить.
Он Съезд Верховный собирает,
Где всех лисою убеждает,
Что в Президенты он готов.
Не слыша трезвых голосов,
Съезд сути дел не понимает
И Президентом избирает
Его на радость дураков
И наших Западных врагов.

Процесс пошёл! Чего стесняться?
Он власть Советскую хулит,
И перестройкою заняться
Ему, мол, долг его велит.
Кому он задолжал и сколько,
Пока, история молчит.
Он создаёт ОМОН отважный,
Чтоб, если надо, в день ненастный
От масс народных защититься
И от противников отбиться.

Госдач он время перерос –
Решил создать себе «форпост»
На Крымском острове Фарос.
До форта Нокса не дорос,
Но посчитал, что пригодится.
Он так мечтал освободиться
От всех партийных этих дел,
Что на Фаросе б век сидел.

Собой он явно любовался.
Я, здесь особо не старался,
Оставив всё для знатоков
Про Президента и врагов.
У нас же, Царь почти готов!

Борис, иль Михаил?

Не знаю, что объединило
Двух этих алчущих людей:
Иль ЦРУ благословило,
Подбросив денег и идей;
Или нет ума в народе
(Всё у нас всегда не так),
Всё болтаем о свободе,
А в стране и так бардак.

Партийной власти Круг Московский,
Должно быть, вовсе захирел.
Борис же, спившийся в Свердловске,
В Москву на должность прилетел.
С Политбюро благословления,
Он – Первый  секретарь Москвы
(Довольно странные решенья
Для рассуждений и молвы).
Подвинут Гришин в удаленье,
Чтоб не мешался под рукой.
Москва -  не дальнее селенье,
Здесь править должен – только свой!

Борис умело рисовался.
По магазинам пошатался.
Народ не понял шутку эту,
Приняв за чистую монету,
Что будто он Москву смутил,
Его в героя превратил.

Он  снова выпивкой занялся.
Но, на беду, перестарался –
На партактиве начудил.
Наплёл доклад антисоветский,
А партактив – не садик детский,
Его на место осадил.
Другого тут же бы скрутили
И к психиатру отвезли,
Его ж друзья огородили,
В Госстрой под ручки отвели.

Борис завёлся не на шутку,
Потом не раз ещё чудил.
На вечеринке, как бы в шутку,
Михайла чуть не «окрестил».
Упал нечаянно с моста,
По пьянке, может, не с проста.
Встал на дыбы и Горбачёв,
Но здесь вмешался Легачёв,
Чтоб успокоить буйный нрав,
Сказал: «Борис! А ты -  не прав».

Перестройка мчит, как тройка:
Ни за что ответа нет!
Хамство прёт наружу бойко,
Но мешает партбилет.
Борис наш выдвинут в Совет
Волною демократов.
Рисуясь, бросил партбилет
И проклял партократов.
Теперь, он ярый демократ.
По случаю такому,
Совет возглавить Боря рад
(по гроб в долгу Рудскому).
Он председатель на Руси
Верховного Совета.
Ты, у нормального спроси:
«По Сеньке ль шапка эта?»
               
Борису нечего стесняться,
Чтоб Миру как-то показаться,
Решил в Европе пошататься.
Но, от судьбы куда деваться?

Там неудачный был полёт –
Упал на землю самолёт.
На Горбачёва он грешит,
Мол, КГБ свой суд вершит.
Об этом пресса намекает,
И ни кого не удивляет,
Что два паденья с высоты
В мозгах нарушили винты.

Вот, все подались в Президенты,
Кто был народов дружбе враг.
Не важно, умный, иль дурак –
Всяк получает девиденты,
Когда в Кремле у власти – враг.
Пожалуй, выделим моменты –
В курилке шепчутся студенты,
И разговор идёт такой:
«В России Ельцин в Президенты
Уже готовится Москвой.
Он выступает против Мишки,
Наверно, Ельцин - парень свой.
Стране от Мишки – только шишки.
Что происходит со страной?»
И вот, уже кричат мальчишки:
«Мы все за Ельцина стеной!»
В интеллигентах оживленье,
И разговоров здесь полно:
«Какое чудное мгновенье!
Мы все за Ельцина давно,
А те, кто с партией –  дерьмо!»

Стал Президентом Боря славным:
Народом поднят – на волне!
А Горбачёв уж стал не главным,
А с ним и Партия в дерьме.
Но, здесь восстал ГК Чепе -
Все слабовольны, трусоваты.
Мы все порядку были б рады,
Да только личности не те,
Чтоб повести вперёд отряды.
Им алкогольные преграды
Воздвигли наши демократы,
И встали танки и солдаты:
Приказа нет идти вперёд.
Раз встал на улицах народ,
Пусть отдуваются солдаты.
Ни кто приказа не даёт:
Укрылись в норы партократы,
А власть, кто хочет, пусть берёт.

Был людям странным их призыв,
Вихляния с Горбачёвым,
И не понятен лейтмотив,
Нам -  детям бестолковым.
Зачем с народом плутовать?
Решились, значит - точка!
Что на Фаросе обсуждать?
Зачем вся заморочка?
Но, не нашлось у них идей,
Чтоб разъяснить народу:
Пустили белых лебедей –
Летите на свободу!

А Ельцин, как Ильич тогда,
Взобрался на броняжку.
Позвал нас всех бог-весть куда,
И выбросил бумажку.
Куда позвал, потом забыл.
Кругом аплодисменты.
Про рельсы что-то говорил:
Бывают же моменты!

И полетели голубки
В Лефортово на нары.
Сильны у партии сынки:
Всего лишь тары – бары.
Наш Горбачёв совсем поплыл,
Когда везли с Фароса,
Похоже, силы приложил,
Чтоб не было поноса.
А Ельцин, здесь, сообразил:
Зачем в заду заноза?
Кому он нужен Горбачёв,
Доставленный с Фароса?

И собралась братва втроём
Там – в Беловежской Пуще:
«Мы без Союза проживём.
Доходы будут гуще!»

Они решили дать нам власть
Подобную Содому,
Чтоб воровать, натешась всласть,
Чтоб  мыслить по другому:
«Мы Президенты, или кто?
Зачем нам всем обуза?
Нам Горбачёв, вообще, никто!
Выходим из Союза!
Нам референдум – не указ.
Нам всем нужна свобода!
Народ для нас – не божий глас.
Мы тоже из народа!»

И всё. Союза больше нет,
И нет страны могучей.
Лишь куча хлама прошлых лет,
И Горбачёв под кучей.
Вот так Борис и Михаил
Спор кончили геройски,
А мы для тех, кто в лодке плыл,
Так выскажем по свойски:
«Как в старь, забыли Вы, князья,
Отряды Чингис-Хана,
Что захлестнули Русь шутя,
Как волны океана.
Сейчас другие времена,
Но мало что сменилось.
Хлебнём экспансии сполна,
Про дружбу Вам - приснилось.
Идёт борьба уже века
В подлунном этом мире,
А Вы сваляли дурака –
Страна теперь в сортире».

        О царе Борисе

На правленье он повенчан
Многотысячной толпой
Тех, кто где-то был развенчан,
Но гордится сам – собой.
Белый Дом отвоевали!
Отстояли Белый Дом!
А вообще-то штурмовали?
Что-то верится с трудом.

И Борис восходит важно,
Пусть не царь, а Президент,
Но боролся он отважно,
Выбрав выгодный момент.
Всякий люд, кого достало,
Поздравляет и поёт,
Каждый плюнул, где попало.
Не на Родину ль плюет?

Вот и нет уже Союза.
Горбачёв свой пост сдаёт.
Рожа скисла от конфуза:
Слёз ни кто по нём не льёт.
А Бориса что-то точит.
Он пока ещё не царь,
Он всё совесть водкой мочит,
День за днём, как было встарь.
Сей Борис, дитя не резал,
Резать будет весь народ.
В церковь загодя забегал,
Чтобы Бог не проклял род.
До него цари молились –
Бог гарантий не даёт.
Тоже в церкви суетились,
Вышло всё наоборот.

Жив ещё Совет Российский,
И законы он творит.
В Конституции Российской
Власть ему принадлежит.
С этим что-то делать нужно,
Раз на царствие идёт.
После выпитого дружно,
Вдруг, видение встаёт:
Перед ним в горах Наина
Тёмной ночью тешит нрав.
Говорит ему Наина:
«Ты не Боря, ты - Фарлаф.»
(Есть у Пушкина былина –
Всем известно, кто Наина).
Стал креститься наш детина,
А она ему в ответ,
Вот такой даёт совет:
«Меч бери, ступай за мною,
За Кремлёвскою стеною
Русь уставшая лежит,
Что тебе принадлежит.
Меч вонзи, бери её,
Что увидишь – всё твоё.
Поделись добром с друзьями,
Чтобы пели соловьями,
Славя твой великий лик.
Ты, как Ленин – большевик!»
Так сказала и пропала.
«Ишь, что ведьма нашептала» -
Тихо вымолвил Борис,
Глянул вверх и глянул вниз,
Усмехнулся, но не скис.
Это чудное видение,
Знать, ему благословение.

Закусив за рюмкой вслед,
Наш Борис идёт в Совет.
Там комедию ломает,
Депутатам заявляет:
«Что хочу я, то и буду
Здесь в России вытворять.
Вот – Гвйдар, он будет чудо
В жизнь реально претворять.
У Гайдара есть команда.
Там Чубайс и иже с ним.
Мы команда, а не банда,
Ну, а дальше – поглядим!»

Депутаты возмутились,
А потом со всем смирились.
Расселились перед ним:
«Правь уж ,что там! Боже с ним!»
Взяли, приняли законы,
Что подсунул рыжий бес.
По Руси раздались стоны.
Что там! Крики до небес!
Людям ваучеры всучили.
Плакали старушки:
«Мы бы Рыжего побили.
«Волги» то – игрушки.

И  уже спешит Бурбулис
Разъяснить реформы суть:
«Вы чего, друзья, надулись?
Не грусти! Богатым будь!
Всё тащите – раздаём.
Мы себе своё возьмём.
Кто что взял, искать не будем,
На себя весь грех берём».
И пошли расти доходы,
Как в дождливый день грибы:
Взяли недра, пароходы,
Прикарманили заводы.
Многих спрятали в гробы.
По две сажени земли
Для народа отвели.

Взяли займы за границей,
Разделили меж собой.
Всё добро свезли в столицу,
Надсмехаясь над страной.
Будто вражья десница
Полонила край родной :
Деньги тащат за границу,
Вся страна хоть волком вой.
Ухватила власть жар-птицу,
Жизнь в стране сама собой:
Безработных миллионы,
Нет зарплаты у людей,
Да детей бездомных стоны.
Превратились в дикарей!

Слово ёмкое – «товарищ»,
Поменяли на «господ».
Если ты по «фене» шпаришь –
Господин, а нет – урод.
Господин, конечно, - барин,
Коль хороший господин.
А без денег всяк печален,
И в несчастии – один.
Мы и барина не знали,
Только слышали, наверно.
Но, историю читали,
Что жилось при барах скверно.
А теперь, как есть, узнали,
Что написано всё верно.
Вот, и я сейчас, признаться, 
Тоже русский господин:
В брюках дырочки светятся,
И пиджак на  всё один.

Вслед напасть на депутатов:
Ельцин им грозит метлой.
«Возникает» Хазбулатов –
Он, для русских, как бы свой.
А Борис грозится круче:
Отключает воду, свет,
Чтоб сгноить в навозной куче,
Весь Возвышенный Совет.
Завопили депутаты
И зовут народ помочь.
Мигом прорваны блокады,
На Москву спустилась ночь,
И уже идут солдаты,
Чтобы Ельцину помочь.

По закону – он изменник,
Посягнувший на Совет.
Только, он у нас не пленник,
А Российский Пиночет.
Заплатили тем, кто будет
В возмущённый люд стрелять
(С демократов не убудет
И Парламент штурмовать).
У Останкино скосили
Пулемётами народ.
Съезд Верховный окружили,
Танки двинули вперёд.
Белый Дом уже дымится,
Танки бьют по пацанам.
Такова Москва – столица,
Честным людям – стыд и срам.
Лишь Гайлар во всю хвалится:
Мол, не так ещё поддам!

Окуджава, между прочим,
Был с парламента врагами.
Демократию в Россию
Притянули вверх ногами.
Есть теперь чем погордиться
Демократам и псарям:

«Нам Парламент не годится –
Сроду молимся царям!»
Конституцию Борису
Вмиг слепли, как могли.
Корчил Яковлев подлизу,
Прогибаясь до земли.
Полистали сверху, снизу
И сказали: «Приняли!»
Кто читал её, плевали:
«На Руси  - опять цари!»

Царь Борис страною правит,
А себя всё водкой травит.
Комендант Кремля с утра
Преподносит пол – ведра.
Царь со свитой выпивает,
Судьбы подданных решает.

По стране идёт садом:
Кашпировский с Чумаком,
Да Мавроди с чудо банком,
Всех объяли чудным сном.
А Борису не до сна:
Всё тревожит Сатана.
Приближённых он зовёт,
Клятву страшную берёт:
Кровь пускает, с водкой пьёт.
Кто поклялся – в Кремль идёт.
Удивляется страна:
«Нечто правит Сатана?»
И почти что каждый год
По миллиону мрёт народ.
Лишь столица процветает
И довольная живёт,
Президента прославляет,
О России слёз не льёт.

Президент страну ласкает,
Дух народов поднимает.
Татарстан шумит, Чечня.
«Вы, как дети у меня.
Всё берите, что хотите,
Только сразу проглотите!» -
Говорит народам Он….
С Президентом жизнь, как сон.
Он ведёт себя достойно:
Дирижирует привольно,
В такт с оркестром полковым,
По Берлинским мостовым;
Он и спляшет и споёт,
И в канаву упадёт;
В самолёте водку пьёт
И в Рейкьявике не выйдет-
Пьян, по трапу не сойдёт.
Веселит Борис народ!

 Уж смеётся вся Европа,
А Царю – «до гардероба».
Водит пьяный хоровод.
Челядь жадно смотрит в рот.
Олигархов создал род,
Чтобы грабили народ.
Там Гусинский с Бирюзовским,
Абрамович с Ходарковским
И различная родня
(жаль, что не взяли меня,
Я бы вмиг подсуетился,
Олигархом нарядился,
Как еврейские друзья,
Но родиться вновь нельзя).

На Царя Чечня плюёт.
На Джохара зло берёт:
Будто равный всюду прёт
И Москву не признаёт.
Шутку принял за основу!
И Борис велит Грачёву,
Чтоб до Грозного слетал
И Джохара раздолбал.
Ставит подпись и печать,
Чтоб с Чечнёю воевать!
И с небес ударил гром –
Вся Чечня в дыму кругом.
Бойня длится и сейчас:
Царь не слышал Божий глас.
Гибнут мальчики солдаты,
И чеченцы уж не рады - 
По аулам бьют снаряды.
В чём же дети виноваты?

Гибнут тысячи людей.
Слёзы вдов и матерей.
Всё прощают демократы:
Сами создали Царей.
И уже трясутся сами:
«Власть не трогайте руками!»
И смущаются при том:
«Можно только языком».
Языком, конечно, русским,
Не английским, не французским -
Всё, как хочет царский дом.
Ты не думай о плохом!

А «Она» своё берёт:
Сердце царское сдаёт.
Царь под нож уже ложится,
А народ кругом крестится.
Только цирк, как было, длится,
Представление идёт –
Время выборов грядёт.
Кто больного, кто так пьёт,
В Президенты изберёт?

Собирается «семья».
Там, конечно, не был я.
Там с правительства друзья
Олигархи и родня.
Призадумались грустя:
«Нам без Ельцина нельзя.
Без него в тюрьму дорога.
Как избавиться от рока?
Говорит тогда Гайдар:
«Да, конечно, Ельцин стар
И для пляски и для вальса,
Но забыли про Чубайса.
Он не гений, не стратег –
Просто рыжий человек.
Раз надвинулась гроза,
Пусть скупает голоса!
Низок рейтинг Президента –
Он всего-то три процента.
Но, чтоб здравствовали цари,
Всё на рыжего вали!


Из под ксерокса с коробкой
В избирком летит Чубайс.
С избиркомовской головкой
Заказал Борису вальс.
Он же бестия Чубайс!
До чего же он способный,
Этот пламенный борец,
Если был бы Толя скромный,
Демократии – конец.

И опять на трон Бориса
Избирает «весь» народ.
Крыша съехала с карниза,
Иль ума не достаёт.
Стало слово «демократ»,
Хуже слова «конокрад».
И дефолт принёс разлад.
Уж куда не бросишь взгляд,
По стране полуголодной,
Ропот всё-таки идёт.
А верхушке новомодной
Мысль покоя не даёт:
«Что нам будет? Что нас ждёт?
Ведь, возьмёт да и помрёт».

Только недруг не дождался –
Царь опять пооклемался.
О себе уж знать даёт:
Загогулины рисует,
Речь несвязную ведёт.
Укачала жизнь в зигзагах
И покою не даёт.
Люд в нетопленных квартирах
Потихоньку мрёт и мрёт.
В городах и сёлах хилых
Лишь число хапуг растёт.
Хоть и нет в живых Джохара,
А война во всю идёт.
Не сдержать царю пожара:
В Дагестан Басаев прёт.

«Совесть» гложет Президента,
Назначает претендента
На Российский он престол,
Чтоб «семье» оставил «стол».
Успокоилась «семья» -
Свой остался у руля,
Чтоб «реформы» продолжались.
Мы, друзья, ведь их заждались!?

На дворе уж новый век.
Не печалься, человек!
Президент у нас другой,
Он не пьёт и молодой.
О законах речь ведёт,
Только так ли поведёт?
Время смуты продлено.
Всё, ведь, куплено давно,
В жизни также, как в кино:
Для царей народ -  дерьмо.
Новый Царь зовёт вперёд.
Он от водки не помрёт.
И Чубайс пока живёт –
Вмиг афёру провернёт!
А «Единая Россия»,
Вон, как двинула вперёд,
Будто к нам пришёл Мессия,
В Царство вечное зовёт.
Над страной всё те же тучи.
Черномырдин выдал круче
(тем, кто «хапнул» в этой буче,
Чьё-то горе – не беда):
«Мы хотели сделать лучше,
Ну, а вышло – как всегда!»

Я то, что было рассказал –
Другой бы лучше написал.
Быть может, Вам не угодил –
Своё лишь мненье приводил,
Иль хронологию нарушил,
Сомненья в чём-то зародил.

Я записал, что видел сам.
Текло не пиво по усам,
А слёзы горькие текли:
Жалел истерзанной земли,
Где правят жалкие цари,
Где одураченный народ
С самим собой борьбу ведёт.
        *  *   *

  ЧТО  ПРАЗДНУЕМ?

Страницы ветхие листая,
Один лишь день припомнил я,
Когда Россия молодая
В чертогах древнего Кремля
Басму ордынцев растоптала
И самостийность обрела.

Мы после много воевали,
Порою кровь ручьём текла,
Но нас ни кто не покоряли,
Лишь слава русская росла,
Руси границы расширяя,
Приют обиженным даря.

День независимой России
Какой-то странный праздный день,
Как будто мы под игом жили,
И вот, схватившись за кистень,
Русь от врагов освободили.
Иль тень наводим на плетень?

Князей удельных посадили
Мы в этот, скажем, смутный день;
Друзей и братство позабыли;
Молились всем, кому не лень;
Страну на княжества делили,
Надев короны набекрень.

Мы, видно, крепко захмелели:
Не праздник вышел, а напасть.
Князья удельные зверели,
Страна, как пьяная, плелась,
Её, как падшую, презрели:
Она разврату предалась.





        СТРЕЛЬЦЫ
            

                "Когда последняя труба
                Разрежет звуком синий свод;
                Когда откроются гроба
                И прах свой прежний вид возьмёт;
                Когда появятся весы
                И их поднимет судия….
                Не встанут у тебя власы?
                Не задрожит рука твоя?..."
                М.Ю. Лермонтов
 
Иван Четвёртый, то есть Грозный
(Так за дела его прозвали),
Дал войску своему пищали,
Чтоб по врагу свинцом стреляли.
Стрелецким войско то назвали,
Стрельцы царям опорой стали:
Несли охрану, воевали,
А иногда и бунтовали.

Напомним жуткий их конец,
Как Пётр Великий (царь – Отец),
С Стрельцова войска сняв венец,
Не крест могильный, а столбец
На месте праха им поставил.

                1

Борьба за трон в России славной
Века идёт из рода в род.
Стрельцы уж год на службе главной,
То бьют бунтующий народ,
То заговорам слепо служат
И в колесе кровавом кружат
Уж много лет из года в год.
Порой стрелец идёт в поход,
Оставив дом и груз забот
На плечи жён, и в битве бранной,
Стремясь к победе долгожданной,
Кладёт свой собственный живот.
А дома сын уже растёт,
Отцу на смену в полк пойдёт.
Бессрочна служба у стрельца,
Но то не в тягость молодца.
Он в слободе своей живёт,
Казна им жалование даёт.
В наряды ходит в караулы
И в ясный день и в те, что хмуры.
Торговлю, промыслы ведёт
И службу ратную несёт.
Полк стременной вершит дела
Всегда при стремени царя,
Какой бы служба не была,
За честь его благодаря.
Полужандарм, полусолдат –
Стрелец и этой службе рад.
Но вот, уже набат зовёт –
Пора тревоги настаёт:
Что будет? Бунт или поход?
Зачем зовут его на сход?

Тревожно жизнь в Москве идёт.
В тревоге трон и весь народ.
Порой у трона спор ведётся
И тайно заговор плетётся.
Стрельцы хотят побольше льгот,
А льготы им лишь трон даёт.
А трону нужен сей народ,
Для властных дел и личных льгот.
То правит Фёдор, то Иван
С Петром и Софьей правят вместе,
И бунт за бунтом в этом тесте,
Творят коварство и обман.
И мы попали в ураган
Кровавых дел, борьбы и мести,
Расплат, ошибок здесь и там.
Мы со стрельцами будем вместе
На месте казней, месте драм.

                2

Стрельцы на службе часто вхожи
В Кремлёвский благодатный двор.
Там царь с сестрой не кончил спор,
Но без охраны ходит всё же.
Стрельцы отводят робко взор,
Пятидесятник Силин – тоже.
Сегодня он в своей избе
Тревожно мыслит о себе,
И сам ведёт с собою спор,
А в мыслях плаха и топор:
Стрелец сей втянут в заговор.

Плковник Циклер – иноземец,
Службист, надменный карьерист,
Наивно мысля, как младенец,
Внушал ему, что царь нечист.
Служил тот Циклер командиром
В их Стременном стрельцов полку
И был он думным дворянином,
И воеводой ко всему.
Но был он сослан в удаленье
От дел московских в Верхотурь,
Затем в Азов, и самомненье
В службисте том родило дурь.
Убить царя он предложил,
И видя в этом дел решенье,
Пятидесятнику внушил,
А Силин сразу затужил,
И в голове пошло смятенье.

Висит пищаль в оправе медной,
Секира с саблей в стороне,
В углу лампады отблеск бледный
Перед иконой на стене.
Секира в свете серебрится
(с ней раньше службу нёс отец),
она желает похвалиться:
«Попробуй лезвие, храбрец!»
Её уж кровью окропили,
Когда тот – Медный бунт кипел.
Стрельцы народ подряд рубили,
В реку загнав, кто уцелел.
Царь Алексей тогда молился,
Той лютой удали стрельцов,
И щедро с ними расплатился
За верность трону «храбрецов».
И Силин мчит в приказ Стрелецкий,
Где с пятисотским, уж вдвоём,
Донос царю готовят дерзкий
И сообщают обо всём.

                3

Царь Пётр в заботах об отъезде,
А здесь – донос. Опять - стрельцы.
Давно их ждут на лобном месте.
Куда спешите, молодцы!?
Он с детства помнит их забавы,
Когда Нарышкиных в Кремле
На копья с шутками бросали
И волочили по земле:
«Вот думный едет! Вот боярин!
Дорогу дайте! Шире круг!»
И лица злобные вокруг.
Иван Андреевич Нарышкин
Убит был в смуте не один.
Там брат, Матвеев и Языков,
Дьяк Иванов и Долгоруков,
Михайло Юрьев пали с ним.
Весь род Нарышкиных губили.
Спасло, что малым был, Петра –
Их Милославские травили….
Тот день, как будто, был вчера.

Был розыск быстр и плата жутка –
Ведь, жизнь своя царю не шутка.
Был быстро заговор раскрыт:
Соковнин Алексей висит
Уже на дыбе, рядом с ним
Полковник Циклер – дворянин
И Фёдор Пушкин – сын Матвея.
Палач пытает не жалея
Злодеев этих и стрельцов,
А в думе приговор готов.
Царь «Милославских злое семя»
В раскрытом заговоре зрит,
И праху, стлевшего злодея,
 Он поруганием грозит…..
А на дворе уж март стоит.

Чудесен, всё же, русский март.
Весна на зиму наступает.
И днями солнце пригревает,
Вселяя радость и азарт.
А по ночам стоят морозы
И заковав сосулек слёзы,
Скуют подтаявший снежок,
И наст, как сахарный песок,
Скрипит под полозом саней.
Зима уйти не хочет всё же,
Но солнце не уступит тоже:
Весна всё ближе, веселей.
Не так ли в жизни у людей?
Идёт борьба умов, идей.
И что-то новое, бывает,
С трудом дорогу пробивает,
Но мрачны времена царей,
Когда и жизнь, и смерть людей,
Душе и разуму в протест,
Лишь ужас сеяли окрест.

Гроб вырыт и положен в сани,
А в сани боров запряжён:
Пусть возят свиньи гроб с костями,
Того, кто дьяволом рождён.
Обоз ужасный, всех пугая,
К Преображенскому спешит.
Стоит народ вокруг, взирая,
И глашатай трубой трубит:
«Дай Милославскому дорогу!»
И визг свиньи, подобно рогу.
А стража встречная кричит:
«Там стол боярину накрыт!»
Поставлен гроб под эшафотом
И крышка снята. Ждём конца:
Всех четвертуют, кровь струями
Течёт на кости мертвеца.
Чем это вызвано кощунство,
Поймёт лишь тот, кто испытал
Над самым близким лиходейство
Того, кто там - в гробу лежал.
На спицы головы надеты
На Красной площади висят.
Пять трупов до средины лета
Пусть ненавистников страшат!

                4

Царевна Софья не у власти
Уже который год живёт.
И в монастырь доходят страсти,
Что Милославским Пётр несёт.
Здесь, в Ново-Девичьем приюте,
Встречаясь с сёстрами порой,
Ей время думать есть о смуте,
О годах власти роковой.

Род Милославских троном властно
При хилом Фёдоре владел,
И Софья правила прекрасно.
А кто бы властвовать не хотел?
Но вырос Пётр, а Фёдор умер,
И всё поднялось на дыбы:
У Милославских власти скипетр
Пока Нарышкины слабы.
Был избран Пётр царем, однако.
Иван был, слаб умом и хил.
Что для Нарышкиных во благо,
Для Милославских – свет не мил.
И на стрельцов поставив карту,
Смутив их ложью, списки дав,
На род Нарышкиных, как свору,
Спустили, сил не рассчитав.

Стрельцы Нарышкиных побили,
А власть присвоили себе.
Ей – Софье грамоты вручили,
Чтоб при Иване и Петре,
Втроём правителями были,
И место дали при Дворе.
Иван Васильевич Хованский,
Стрелецкий подчинив приказ,
С царями торг заводит хамский,
И льстит стрельцам уже не раз.
Он – «Тараруй» по кличке меткой,
Известный интриан и льстец,
Уж рад удаче очень редкой
И рот разинул на венец.
Но, не сбылась его затея,
И Софья властью дорожит,
И от любезного злодея,
Укрыться за город спешит.

В Троицко-Сергиев сбежав,
Стрельцам свой норов показав,
Укрывшись там, цари с царицей
Следят с испугом за столицей.
Дворян сзывают ополчения,
Боясь осады и сраженья.
Стрельцы на приступ не решились.
У Софьи планы зародились:
«Послы ко мне сюда явились».
И всех бояр она сзывает,
Хованских тоже приглашает,
Чтоб вместе всем договориться,
Как от грядущих бед отбиться.
Хованский был разоблачён,
И тут же, схвачен и казнён.
В Кремле опять у Софьи дом.
Царят обман и кровь кругом.

Стрельцы сдались и Шакловитым
Приказ возглавлен. Софьин друг,
Решив, что быть Петру убитым,
Вновь, чертит заговора круг.
Но, Пётр сбежал и затаился,
Страшась расправы от стрельцов.
Он в тот же монастырь укрылся,
Собрал друзей и часть полков.
Их мощь росла и Софья в страхе,
Уж встречи просит у царя.
Стрельцы, не видя смысла в драке,
Сдались, о милости моля.
Был схвачен ими Шакловитый,
Был предан пыткам и казнён.
И здесь уж головы рубили
Всем тем, кто к Софье приближён.
Её же – Софью заключили
В Ново-Девичий монастырь.
Царевне пытки не грозили –
Ей Бог судья и поводырь.

                5

У власти Пётр. Он цену знает
Интриг дворцовых и стрельцов.
А ум его вдали витает:
Поход предпринят на Азов.
Азов повергнут. Сдались турки.
С Европой крепит он союз.
Туда спешит не для прогулки:
Висит, как камень, власти груз.
Устои Армии и власти
Решился царь преобразить.
Мы не затронем этой страсти,
А вот, стрельцам – не долго жить.
И царь уехал за границу,
Недавний заговор раскрыв
И нанизав голов на спицу,
Рискнул, себя благословив.

Азова мрачные картины
Предстали взгляду молодцов.
Уехал царь, а здесь руины.
Рассказ продолжим про стрельцов.
Не удержали бастионы огня
Пушкарских мастеров:
Повсюду камни и руины
От ядер, бомб. Засыпан ров.
Теперь, когда враги бежали
Из этой выжженной земли,
Стрельцам работы предстояли
Из камня, дерева, земли:
Построить снова бастионы;
Насыпать вал и рвы прорыть;
Поставить недругу заслоны –
От турок крепость оградить.

Работа, спорясь, закипела:
Стрельцу скорей в Москву нужда.
Торговля, промыслы и дело,
С немецкой слободой вражда.
Но, власть решила в этот раз
Отдать стрельцам другой приказ:
Полки на запад развернуть
И, указав к границе путь,
Идти велела им пешком
К Великим Лукам, а потом,
Там в Польше встретится с врагом.
И будь хоть Вы, хоть Я стрельцом:
Приказ – такой, но есть и дом!
Им денег не дали притом.
Был путь не близок до границы:
В два раза ближе из столицы
Послать войска до той границы.
Здесь как бы умысел таится:
Приказ стрелецкий Вам не мнится?
Там двадцать числится полков
Не воевавших мужиков.
А здесь четыре, шли с войны,
И вновь в поход снаряжены.

Естественный поднялся ропот:
«Нам для чего под Луки топать?
Нас ждут и жёны, и дела.
Нам власть такая не мила!»
Три полусотни молодцов
Полка Чубарова бойцов,
Взяв роль опасную гонцов,
В защиту кинулись стрельцов.
Сбежав со службы из полков,
В столице в марте объявились,
В приказ стрелецкий заявились,
Прося от имени полков,
Быстрее их домой  вернуть.
Но им велят: «Продолжить путь!»
Те возмутились и, притом,
Чуть не устроили погром.
Им дали денег, а потом,
Насильно выгнав из столицы,
Как гонят грешников кнутом,
Велели всем в полки явиться.
Ну, как нам здесь не удивиться?
Приказ иль дьявольский садом?
Пусть эта смута дальше длится –
Хоть так сочтёмся, мол, с Петром!

Не то ли делали с народом,
В Чечне, обманывая солдат?
Генштаб в порыве «благородном»,
На бунт подталкивал ребят.
Они годами под обстрелом
В окопах, в блокпостах сидят.
Их льготы стали беспределом –
Отнимут всё, что захотят.
Пример Стрелецкого приказа
У генералов мутит кровь,
На них давно нашла проказа,
Кричат, что к Родине любовь.


Отбросим всякие сравненья.
Посмотрим, кто у нас герой?
Стрельцов готовят к выступлению,
Пока живых и с головой.

                6

Князь Ромадановский привёл
Полки стрельцов к Великим Лукам,
И вроде бы, конец их мукам
(Порядок сам Король навёл).
Полки уж встали на постой.
Надежды связаны с Москвой.
Но, им приказ совсем другой
Был дан Стрелецким Головой.
Терновый выпал им венец:
«Полкам идти на Торопец!»
Стрельцы не в шутку возмутились,
И беглецы как раз явились.
Был воевода , знать, храбрец.
Чтоб смуте положить конец:
«Арестовать их!» Те отбились.
Отправить в ссылку - сил уж нет.
У волка клыки обнажились:
«Веди в Москву!» - стрельцов ответ.

В Москву же вызван воевода,
А для полков на то запрет.
Вот, заговорщикам свобода!
Вождя у войска вовсе нет.
Полки в движенье разделились,
А на Десне соединились.
И вот, уж бунт – сомненья нет.
Стрельцы Приказу шлют ответ.
И письма Софьи появились.
Их чтёт один из беглецов –
Василий Тума из стрельцов,
Что из приказа заявились.               
Мол, Софья с нами, ждёт в Москве
И бить бояр, солдат внушает,
И в управлении быть желает
С стрельцами вместе при Дворе.
Стрельцов сомнение тревожит:
«Не вступит если – пропадём!»
Но, всех влечёт семья и дом.
А кто противится? Силком!
«Иль вместе с нами, иль убьём!»
И здесь же слух, что умер царь.
Бояре в заговоре эти.
Бояр стрельцам совсем не жаль:
«Секиры в руки и мушкеты!»

И командиров из стрельцов
В полках мятежных выбирают,
Из самых бойких молодцов,
И планы бунта обсуждают.
Полковников прогнали прочь,
Раз не могли ни чем помочь.
Берут и пушки и обоз,
Припасы положив на воз.
Казну забрали и решили,
Что всё, что бог велел, свершили,
Обговорили свой поход,
И войско двинулось вперёд.

Идут, идут вперёд полки.
Иных ведут под караулом.
Приободрились мужики.
Глаза блестят перед разгулом.
Там Воскобойников стрелец
Другим внушает хмуро:
«Мне, что боярин – то подлец,
Сдеру с живого шкуру!»
Стрелец Борис Проскуряков:
«Вперёд, вперёд, ребята!
Нас Васька Тума поведёт.
Умрём же брат за брата!
Мы чёртов вырубим Кокуй,
Слободку немцев эту,
Нам эти немцы, точно…..
Торчат по Белу  свету».
«Нас чернь поддержит, много нас» -
Кричат, клянут весь свет.
Но странно: злобы на Приказ,
Как будто, вовсе нет.

Мы знаем лишь одну фигуру:
Приказом правил Троекуров.
Быть может, что-то делал с дуру,
А так же, может быть, и нет.
Всё это скрыто мраком лет.
Ведь, писем Софьи тоже нет.
Быть может, Софья не писала,
Тех писем, что толпа читала.
Она ж приказ не отдавала
«Куда идти» - не командир,
На ней монахини мундир.
Письмо любой своё зачтёт,
А вот приказ – Приказ даёт.
В Приказе в тайне всё осталось:
На бунт приказа не давалось,
А войско само взбунтовалось.

                7

В Москву посыльные примчали
С письмом полковников о том,
Что их полки забунтовали
И на Москву идут гуртом.
Всю ночь до самого утра
Решала Дума, знать Двора,
Как с этим бунтом поступить
И как стрельцов остановить.
Решение принято такое:
Стрельцов в столицу не пускать,
И, выслав им на встречу рать,
Вступить в сражение полевое,
Разбить, иль просто разогнать.
Назначен Шеин воеводой
И генерал Гордон при нём,
Да князь Иван Кольцов-Мосальский.
Что будет дальше? Подождём.
Стрельцы то тоже – люд московский,
И уж бывали под огнём.

Войска сошлись под Воскресенском,
У речки Истра встав стеной.
Блестели пушки бронзы блеском:
Чем кончат? Миром иль войной?
И сутки шли переговоры.,
Но бунтари вступили в споры.
Согласья нет. И как тут быть?
Одно решенье – разгромить!
И первый залп прогрохотал.
В стрельцов, конечно, не попал.
Их просто так предупредили.
Они в ответ стрельбу открыли
И тоже, просто так палили.
Но пушки грянули в ответ:
Теперь стрельцам пощады нет.
Четыре залпа грохотали.
Стрельцы не много потеряли,
Но ружья тут же побросали,
Знамёна преклонив, притом,
Царю винятся, бьют челом.

Куда ж девался шумный пыл?
«Пойдём! Умрём! Москву возьмём!»
Лишь только шум всего и был.
Один солдат, в сраженье днём,
Сражён бунтующих огнём.
Ну, что об этом нам сказать?
Знать, не хотели воевать.
И чей то план не удался,
Лишь шум волною поднялся.
Лишь стало ясно для стрельца,
Что будет бой совсем не в шутку,
Не стал он ждать его конца –
Был посвист царских ядер жуткий.
Сдались стрельцы совсем безвольно,
Хотя могли и победить.
И кончат жалко, недостойно –
Им будут головы рубить.

Сто двадцать два стрельца казнили
(не знаю в ночь, иль по утру),
Сто сорок предали кнуту,
И, вроде бы, о них забыли….
Петру сей суд не по нутру.

                8

И царь в столицу поспешил,
Прервав в Европе свой вояж.
Бумаги следствия крутил –
Не розыск, а кураж:
«Где семя зла? Где Софьин след?»
Зачем и почему,
Спешили с казнью? Где ответ –
Не ведомо ему.
Сценарий смуты так знаком:
Вновь списки, смерть царя.
А письма Софьины тайком?!...
Их нет! Спешили зря!
И царь взбешен. Ведь не стрелец
Запутал хитро след:
Стрельцов казнили и конец.
Других виновных нет?
Нет! Это просто не пройдёт,
Казним тогда мы всех,
Пусть кто задумал, страх берёт
За этих и за тех.

В дому Лефорта был обед,
Там многие сошлись.
Лишь только кубки налились,
Как царь спросил ответ.
И шпагой Шеину грозил:
«Я полк твой порешу!»
Лефорту в спину засадил,
А Зотову в башку.
Ромодановский пострадал,
Лишь Меньщиков, как друг,
Царя с трудом, но удержал:
«Не бить же верных слуг».
Царь розыск вновь возобновил:
«Стрельцов свести в Москву!»
По ходу дела заявил:
«Здесь милость ни к чему!»

По тюрьмам, где сидят стрельцы,
Спешат уставшие гонцы,
Чтоб  тех с тюрьмы, с монастырей,
Везли сюда, в Москву, скорей.
В застенках день и ночь работа.
Там суть не в том, твоя ль вина,
Судьба участников похода
Уже царём предрешена.
По Уложенью того года,
За «скоп и заговор» одна
Лишь только смерть отведена,
А милость, знаем – не дана.
Вина же – всем уж вменена.
«Кто подстрекал? Их имена,

В Москве из Милославских рода!»
Вот пыток, следствия забота. 

Тот розыск много не добился,
А то, что знали, подтвердил.
Стрелец Игнатьев говорил
Под пыткой, как бы повинился,
Что им ответ от Софьи был.
Но Софья это отрицала
И не скрывала – царь не мил,
Но тех стрельцов вообще не знала,
Не столь глупа чтоб им писала,
И царь с ней лично говорил.
Царевна Марфа подтвердила
Всё то, что Софья говорила.
Других зачинщиков уж нет.
В земле зарыт и их секрет.
Кто близок к Софье – всех пытали.
Она ж была в монастыре,
А не во царственном Дворе.
Похоже, что не там искали,
Но, всё быть может при царе.
               
                9
 Сентябрь кончался и с зарёй
Тридцатый день уж начинался,
И час за часом приближался
Тот час, что многим – роковой.
В день этот, в этом сентябре,
Сезон кровавый открывался.
С Преображенского к Москве
Обоз печальный отправлялся
Телег скрипучих. В них в тоске
Два ста стрельцов по два сидели.
В руках горело по свече,
И души в страхе леденели.
Штыки и сабли наголо,
У стражей рядом тускло блещут,
И люди встречные трепещут,
Печаль ложится на чело.

И вот, Покровские ворота.
Толпа из знати и  бояр,
Послов и прочего народа,
И на коне гарцует царь.
Он внешне, как бы, беззаботен.
Кафтан зелёного сукна.
Эфес у палаша свободен,
Рука не дрогнет ни одна.
Холодный взгляд стрельцов обводит:
Царь бог для них и судия.
Послушный конь ушами водит,
Порой удилами звеня.
Зачитан приговора пункт
Изменникам и ворам:
Клятвопреступников за бунт –
Обречь на смерть с позором.
Стекают слёзы по щекам
От этой царской воли,
И мы сочувствуем стрельцам
В лихой стрелецкой доле.
Их развезли по всей Москве,
Повесили для страсти,
Чтоб каждый думал о себе
И о царёвой власти.
Вторую партию стрельцов
Казнили в октябре.
Казнили тех мужей, отцов,
Что шли домой к себе.
Им дела нет о том, кто царь,
Они и не бузили.
Вину увидел государь,
Что в том полку служили.
Их не пытали, не секли,
Допросов даже не вели.
На место казни привели
За то, что вместе к дому шли.
И казнь довольно скромна:
В бойницы брёвна завели,
Повесили на брёвна.

Шесть казней было в октябре.
Шестьсот стрельцов казнили.
Один из дней, чтоб знали все
И дальше не забыли,
Напомним Вам, На сей земле,
Жестоки нравы при царе
В то время в моде были:
Цари казнить любили.
В той казни царь участвовал сам.
Рубили головы стрельцам,
А знать (судите сами)
Назначил – палачами.
И сам смотрел, как тот герой
Там  управлялся с головой.
Кто был не твёрд, кой-как рубил
(Царь робких, видно, не любил
И недовольным оставался):
«Сноровки нет, и в дрожь подался».
Лишь Сашка Меньшиков старался,
Потом ещё и похвалялся,
Что он к сему всегда готов,
И двадцать отрубил голов.
Пойми царя – не зря старался:
Теперь у всех рука в крови,
И кто был против, замарался -
Казнить злодеев помогли.
Он этой казнью забавлялся:
Мудры на выдумки цари!

Стрельцов ещё в Москву свезли.
До февраля казнили.
В живых оставить тех смогли,
Кто юношами были.
Висели трупы на петле,
А кто зарублен - гнили.
Пусть будет память о Петре,
Чтоб долго не забыли!
Пять месяцев кошмар царил:
Повсюду трупы, трупы.
И тех, кто мимо проходил,
Их вид в унынье приводил,
Сжимая жутью губы.
Вот, встанешь рано по утру,
Представь себе картину:
Дорогой к каждому двору
Глазницы смотрят в спину.

Стрельцы, стрельцы! Такая месть,
Вам от царя не снилась.
Наполнив трупами окрест,
Чтоб жутко становилось,
Он мира видел красоту,
В нём тоже сердце билось.
Царь рассчитался с ними так
За всё, что накопилось.

И Софью тоже не забыл,
И так же страшно отомстил.
Три трупа с письмами в руке
Висели рядом на столбе
У кельи Софьи под окном,
Напоминая ей о том,
Что смерть их связана с письмом.
Наверно, та не раз молилась,
Прося у бога о своём,
Должно быть, связанным с Петром,
И брата сводного страшилась
В бытье монахини своём.
И рока царь не избежал:
В нём нервный кризис нарастал,
Потом  - вообще хватил удар,
И лишь вина волшебный дар
Царя привёл обратно в чувство,
Да помогло врача искусство.

Закончим повесть о стрельцах –
Печальных днях Петра правленья:
Он не дал людям избавленья
От гнёта власти, сея страх.
Ужасно всё. Нас царь – пугает.
Злодейства те, творил не я.
Кто для других царя желает,
Пусть знает милости царя!

А царь воздвиг для поколений,
На месте тех захоронений,
Где прах покоится стрельцов,
Громады каменных столбов,
Доску с чеканкой преступлений
И спицы – спицы для голов.

Вопросы есть? Прочти страницы,
Что об истории сего.
Они давно в пыли светлицы
Лежат, не знаю для кого.
              *  *   *
Нам Николая сделали святым.
Мол, обошлись чекисты очень круто.
А в памяти январских залпов дым,
Хлеставших по народу ото всюду.
Кому понадобился эдакий святой,
Которого Кровавым раньше звали?
                Коль божий он помазанник такой,
Его – по Божьей воле расстреляли.
Семья была расплатой за дела:
Все деспоты – цари детьми платили.
Он был не первой жертвой зла,
Которое, они  в стране творили.


                ЧТО БУДЕТ?

Мы все, как будто, в страшном сне,
Глядим, что здесь в стране творится:
Который год горим в огне,
И что же завтра совершится?

Россия, как большой магнит,
К себе притягивает взоры.
Здесь треть запасов Мир хранит
И океан безбрежный флоры.

Сибирь - ты кладезь мировой.
Мы слабы и итог ужасный.
Кто будет властвовать над тобой?
Ответ - туманный и не ясный.

Китай ( с миллиардом едоков)
Пойдёт вперёд - сметёт преграды.
В стране, с наследием веков,
Простору в жизни рады.

Чем мы ответим? Да ни чем.
Про «зонтик» этот каждый знает:
Самоубийство всех и всем
Ответ сей означает.

Народ разложен нищетой,
Нет в пушках превосходства.
Да и зачем ответ такой?
Он для чьего господства?

Америка, как спонсор зла,
Которое на нас свалилось,
Сидеть не будет у «бугра».
Не зря годами суетилась.

Сибирь уж делят и Кавказ,
Мол, так угодно Богу.
У нас колонны пятой власть
Для них торит дорогу.

За то, что мрак и всюду тьма,
И что развалена страна,
Что чести нет и нет ума,
Дают  отныне ордена.

Кавказ в огне. Сибирь - вот-вот…
Что дальше будет? Что нас ждёт?

Как югославам нам укажут?
Очертят княжества предел?
Она, конечно, жизнь покажет,
Но я бы тоже знать хотел.


         *   *   *















                «Скажи-ка дядя, ведь недаром
                Москва, спалённая пожаром,
                Французу отдана?.................»
                М.Ю. Лермонтов

О СЛАВНЫХ  ДНЯХ БОРОДИНО

Нам Бородинское сражение
Знакомо с самых юных лет.
И вот, возникло искушенье
Себе, должно быть, дать ответ:
Кто в том сражении победили?
И кто же там герои были?
Возможно, кое-кто хвалили,
Как и сейчас, себя зазря?
И между нами говоря,
Я карту взяв, как граф Толстой,
Про ход сраженья непростой,
Его романы вновь подняв,
Решил, сраженья суть поняв,
Кой что сказать о славных днях.

                1

Наполеон тогда стремился
Европу всю объединить,
Чтоб каждый счастьем насладился,
Кому судьба в Европе жить.
Чтобы единая Европа,
Обнявшись, как сейчас, жила,
Давя монарха и холопа,
Кому идея не мила.
Чтоб был Париж столицей мира,
А лучшей Франция была,
Чтобы французы, чтя кумира,
Его приветствовали дела.
А то, что кровь ручьём текла,
В преображениях этих мира,
Его манило, как вампира:
Глазел на мёртвые тела.

Всё это просто рассуждения
(Нам о сражении говорить).
Не нам сегодня в утешенье
Завоевателя корить:
Мы тоже все в преображенье.
Да что об этом говорит!

Кутузов, скажем для сравненья
(должны же должное воздать),
В начале важного сраженья
Сумел морально устоять.
Не суетливости, не рвенья
(знал от царя не благодать),
Терпел отставки и раненья,
Был призван Родину спасать.
Москва была обречена,
Но нужно было дать сраженье,
Чтобы народу в утешенье,
Поднять на битву знамена.

Всё начиналось очень плохо.
Был взят редут в Шевардино.
Знать, неприятель знал не плохо,
Где сколько войск размещено.
Он смело действовал с наскока,
Решив, что всё предрешено.
Его к Москве вела дорога,
А русским было суждено
Быстрей войска переместить,
Поскольку слабым фланг остался,
А неприятель догадался,
Куда всего удобней бить.
На счастье корпусом Тучкова,
Успели левый фланг прикрыть.
Наполеон не ждал такого,
Пытался с фланга обходить.
А наше войско боя ждало
На правом фланге за рекой.
Багратиону предстояло
Вести с врагом неравный бой.

Так неудачно начинался
Тот – первый день Бородино.
Второй – разведкой продолжался,
А в третий – всё разрешено.

                11
Наполеон, в канун сраженья,
В платок сморкался – был соплив.
Объехав войск расположения
(был нездоров и тороплив),
Он набросал дебют сраженья,
Здоровье пуншем укрепив.

Настала ночь. Все нервно ждали
Рассвет и этот важный бой.
Солдаты у костров вздыхали –
Им завтра жертвовать собой.
О чём же думал тот солдат,
Что в битве с недругом сходился?
Он вспоминал, наверно, сад
И дом с семьёй, где он родился.
Француз, должно быть, упивался
Величьем славы и побед,
Всерьёз для Франции старался
И не считал при этом бед,
Своих  и тех, что нёс народам,
Молясь несбыточным свободам,
Которых нет и по сей день,
А вместо них  лишь призрак – тень.
 
Наверно, также итальянец,
Швейцарец, немец и испанец,
Бельгиец – всяк, кто в войске был
И императору служил,
О чём-то думал,  что-то мнил,
Решив в бою отведать славы
В полях неведомой державы.
Какой бы не был он герой,
Избрав военную миссию,
Где сотни вёрст торил войной,
Не умирать же шёл в Россию?
Он шёл с надеждой покорить
России дальние просторы,
Чтоб в битве с недругом решить
Своих вождей с другими споры.
Кто к этой битве не стремился,
Но послан был сюда судьбой,
Он в этом войске растворился –
Их просто гнали на убой.

А каждый мог бы быть отцом,
Растить детей своей державе,
Быть землепашцем, кузнецом,
Совсем к другой стремиться славе.
Поляка можно здесь понять:
Он шёл на русских воевать
За волю, милую как мать,
Чтобы свободу отстоять.
Меж нами давняя вражда
Легла незримою стеною.
Поляки, в оные года,
Прикрылись Франции спиною
И проиграли, как всегда,
Не всё, обдумав головою.
 
А наш солдат был просто рекрут.
Он крепостной крестьянин был.
Он видел, как посевы крепнут,
Убогость Родины любил.
В душе природой любовался
И бед немало пережил,
Чужой бедой не упивался,
Царю и Родине служил.
Он знал: чужой ворвался в дом
И быть беде, коль не отбиться.
Хоть дом убог, но дело в том,
Что будет негде приютиться.

                Ш

И вот, седьмое сентября –
День Бородинского сраженья.
Едва настало просветленье,
Как в биваках пошло движенье.
Поднялись первые полки:
Артиллеристы и стрелки.
Войска выходят на сближенье.
Уж к ружьям примкнуты штыки,
И кони в сёдлах зафырчали,
И вот, уж в сёдлах седоки,
О шпоры сабли забренчали.
Уходят корпуса, полки….
На битву славы, иль печали.

Светало. Дальние леса
Уже из мрака выступали,
Светлели мирно небеса,
Поля беспечно осень ждали.
Кругом царила тишина,
Но пушки вдруг загрохотали.
Взвились кудрявые дымы
От выстрелов и по разрывов.
В дела вмешалось царство тьмы
Азартом низменных порывов.

Атаку начал Богарне
В Бородино на правом фланге,
В успех не верилось вполне,
Но делал это для приманки.
Дошёл до Колочи реки
И остановлен был стеною:
Стояли русские полки
И у реки, и за рекою
Он здесь лишь силы отвлекал,
А основной удар направил
Южнее, где редут стоял:
Так Император бой представил.

Пятьсот орудий по местам
Фуше с Пернетти разместили.
Гранаты падали к ногам,
И ядра всюду злобно выли.
   
Два раза штурмом шли французы.
Редут Раевского стоит.
И Богарне терпел конфузы - 
Моран с Жераром вновь отбит.
Атакой русских командиров
Назад отброшены они,
И под штыками гренадеров
Пощады просит Бонами.
Геройству русских нет предела,
В рядах в штыки идут они.
Мюрат смотрел, как бились смело,
И вспоминал былые дни.

                1У

На левом фланге натиск жесткий.
Дессе с Компан вступили в бой,
А князь поляков Понятовский
Ушёл в обход за их спиной,
Решив до Утицы дойти,
Чтоб русских с тыла обойти.
Был встречен корпусом Тучкова,
И больше мы о нём ни слова!

Был основной удар на флеши,
Где закрепилсь Багратион.
Там Компана попутал леший:
Войска сквозь лес направил он.
И только вышли на опушку,
Как в раз попали под картечь
(их поджидали наши пушки).
Пришлось ничком на землю лечь.
Полсотни вражеских орудий
Бомбили флеши шесть часов.
Пехота шла на приступ грудью.
Что там творилось – выше слов!

Французы вновь и вновь штурмуют.
Компан уж ранен. Ядер – град.
Кругом в сражение бросают
Тяжелой конницы солдат.
В рядах кирасы тускло блещут
(они от пушек не спасут).
Сердца воинственно трепещут,
Но кони их печально ржут.
Всё ближе, ближе канонада,
И сизый дым, и вой снаряда,
И вот, уж первая граната
Со свистом врезалась в ряды.
Звучит призывно звук трубы,
И вся железная армада
Летит на пешего солдата.
Срезая травы и кусты,
Картечь сечёт её ряды.

Под грохот тысячи орудий,
Разящих всё со всех сторон,
Там под картечь бросались люди,
Спасая честь и шелк знамён.
Кругом свистит остервенело,
И ядра землю роют в прах.
Спина в поту, немеет тело,
И волю давит смерти страх.
Они идут – «святое дело»
Ложится трупами в кустах.
Багратион смертельно ранен,
Даву – контужен, но живой.
Убитых вид ужасно странен,
И смерти свист над головой.

Отводит русских Коновницин
С разбитых флешей за овраг.
Закрыта, вроде бы, страница.
Но, остановлен всё же враг!
Отбита конницы лавина.
Француз продвинулся на шаг,
Но в трупах флеши и равнина,
И бой идёт уж просто так.
Заряды к пушкам лишь подносят,
А те людей, как косы, косят.
Ни кто не движется ни как –
Нет сил, и уж не нужен враг.

                У

Очаг сражения смещался
Теперь к  Курганной высоте,
Где с батареей удержался
Раевский в огненной черте.
Сюда французы переносят
Огонь трех сотен гаубиц,
И тридцать тысяч войска бросят,
Чтоб опрокинуть русских ниц.
Лишь стали пушки наводить,
Пришлось атаку отменить:
Был прорван левый фланг французов.
Не прост был дедушка Кутузов!

Там русской конницы атака:
Уваров, Платов, казаки.
Уже в тылу французов драка:
Разят их русские клинки.
Туда французы в подкрепленье
Шлют младогвардейские полки,
И подавив в себе смятенье,
В ряды становятся стрелки.
А здесь, к редуту в подкрепленье,
Подходят русские полки,
И этой битвы продолженье
У многих серебрит виски.
Наполеон в плену сомненья:
«Не пораженье ли грозит?»
А адъютант из мест сраженья
Ему с тревогой говорит:
«Мой император! Битва жарка!
Мы чуть продвинулись пока,
Но упустить победу жалко.
Введите гвардии войска!»
Он отказал, и свита знала,
Что нужно гвардию беречь.
Она одна опорой стала
Средь дыма, хаоса и сечь.

Ему с Бертье коней подводят,
И к полю боя едет он.
Взгляд под Семёновским отводит:
Картина жуткая, как сон.
Тела повсюду в лужах крови
Лежат людей и лошадей.
Пролить такое море крови,
Возможно, если ты злодей.
Такого множества убитых,
Лежащих кучами и врознь,
В сраженьях ныне и забытых,
Ему видать не довелось.
В душе возникло отвращенье:
Кругом лишь трупы там и тут.
Да. Он не выиграл сраженье,
И русские не побегут.

                У1

На левом фланге лишь смятенье,
На правом тяжко от потерь,
И всё не так идёт в сраженье –
К Москве закрыта крепко дверь.
Надежда лишь на жерла пушек.
Где Богарне, Мюрат, Моран?!
И стало всем не до игрушек:
Опять атака на курган!
Огонь трехсот французских пушек
Сметает всё, как ураган.
Снаряды сотнями ложатся.
Брусье подходит и Фриан,
И два часа атаки длятся….
Оставлен русскими курган.
Туда Груши с Мюратом мчатся
Волной драгунов и улан.

Атака их не долго длилась.
Едва лишь вырвались вперёд,
Как им навстречу устремилась
Гусаров конница в намёт.
Звон сабель, выстрелы и крики,
И уж ни кто не разберёт
Кого и кто здесь рубит, бьёт.
Кругом булата блеск и блики
Вершат падение и взлёт….
С прорывом явно не везёт:
Резервов нет идти вперёд.
Звучит труба, назад зовёт.

                У11

Бой затихал. Уж вечерело,
Солдат израненный стонал.
Дождь моросил, и солнце село.
Наполеон угрюм стоял.
Всё рассчитал: удар направил
На левый русских слабый фланг
И тридцать тысяч там оставил
Бойцов воинственных фаланг;
Сосредотачивал орудия;
В прорывы конницу бросал;
Солдаты шли на приступ грудью,
А русский всё же устоял.

Французы отвели войска
С разбитых флешей и редутов.
В сердцах не радость, а тоска,
И было им не до салютов.
Ожесточение сраженья
В ужасных цифрах приведу:
Почти полсотни генералов
Французских сгинуло в аду,
И тридцать тысяч закалённых,
В боях проверенных бойцов,
На поле боя поражённых,
Лишились участи отцов.

Но армия ещё жила:
Сто тысяч войска всех народов.
Их впереди Москва ждала,
Солдат, уставших от походов.
Им было нечем дорожить
И невозможно отступленье.
Москва давала право жить,
А не бесчестье и лишенье.
Наполеон тогда считал,
Что взять Москву – всему решенье.
Он миром кончить рассчитал,
Ему без мира – пораженье.
Но, нужно было победить,
Чтоб знал противник униженье,
Потом о мире говорить,
Повергнув недруга в смятенье.


              У111

В сраженье, подсчитав потери,
Решил Кутузов6 «Отступить!»
Сраженья многие хотели,
Чтоб умереть, иль победить.
А дед смотрел на дело здраво
(Мы можем это рассудить):
Не дал врагу надежд на славу,
Коль призван Родине служить.
Война не игры в благородство,
Ведь, плетью обух не разбить,
Раз враг имеет превосходство,
Дать битву – армию сгубить!

Москва для нас не вся Россия.
Она всего лишь русский град,
И был Кутузов не Мессия –
Он был отечества солдат.
Коль войско есть, Россия – мать
Способна земли отстоять.
В чужой стране (легко понять)
Французу нужно есть и спать.
Зима им даст об этом знать.
«Они конину будут жрать!» -
Воскликнул, гневаясь, Кутузов.
Он честно Родине служил,
Он турок бил и знал французов
И императорам не льстил.   

Противник мира не дождался.
Как Дед сказал – конину жрал.
В полях российских затерялся,
Кто был резвей – в Париж сбежал.
Бежали, не сходя с дороги,
Боясь лесов, кустов, полей.
Тряпьём обматывали ноги   
И ели сдохших лошадей.
Мы тоже многих потеряли,
Но горды славой молодцов,
Что на смерть под огнём стояли,
Их чтим, как доблести отцов.

В просчётах штаба очевидных
(В своей стране, а не в чужой),
Из диспозиций столь обидных,
Лишь чудом не проигран бой.
Две трети войска боя ждали,
А треть пожертвовала собой.
Они напор врага сдержали,
Вели отважно этот бой.
Наполеон – сражений гений,
Он в битвах думал головой,
Но здесь, у русских у селений,
Ему был дан достойный бой.
Багратион под град ударов
С Раевским встали там стеной,
Да двадцать три из генералов,
В бою пожертвовавших собой.
А основной удар приняли
Солдаты армии второй.
Мы сорок тысяч потеряли,
Но, отступив, держали строй.
Герои все в той битве были,
Кто в схватке жертвовал собой,
Они врагов не разгромили,
Но дали им достойный бой.

А дальше(как же без амбиций?)
В штабах - другая кутерьма,
Там в продолжение традиций,
Идёт борьба за ордена.
Ошибки кровью исправляли,
За что героям честь, хвала.
Врага с боями вытесняли.
Атаки конница вела.
Изгнанье с честью завершили,
В Париже кончили дела.
За стойкость недруги хвалили,
И слава русская была.
Не всё, как видим, гладко было,
Но на войне всё может быть,
Когда  и с фронта вас и с тыла
Стремится всяк опередить.

Сейчас для всех одна Европа,
И можно бойни избежать,
Но нам отводят роль холопа,
Чтоб если что-то  - наказать.
Сбылись мечты Наполеона,
А нас на части стали рвать.
Стране с моралью хамелеона
С небес не будет благодать.

Поэт воспел, а я, смиренно,
Свои лишь мысли изложил.
Бородино для нас священно:
Там русский дух судьбу вершил.
Кто победил – судьба решила,
Оставив многих без наград,
И не в столицах наша сила –
Москва, всего лишь, русский град.
Француз её не поджигал –
Судьба бесхозного такая.
Сейчас страна, что Бог нам дал,
Дымится тоже выгорая.
Сейчас ни кто уже не знает,
Где ждёт нас град и камнепад,
И уж ни кто не понимает:
Кому же служит наш солдат?
Умы историю тревожат,
Чужих побед значенье множат,
И будем мы другим уроком –
Нас всех оценят ненароком.

Нам Лермонтов писал не зря
Рассказ тех лет богатыря,   
Надеясь: возродит нам время
«Могучее, лихое племя».
И Лев Толстой писал о многом
С той целью, чтобы век спустя,
Его роман о том – далёком,
Читал и думал ты и я.
(К годовщине Бородинского сражения)
               
                *   *     *

Кощунству власти нет предела
(Её дела судите сами)!
Она от страха одурела:
Её страшит победы знамя.

Под ним фашистов разгромили
В великой огненной войне.
Сейчас - корыстно зародили
Смятенье в праведной стране.

Наш флаг советский над Рейхстагом
Поставил точку в битве той.
Был Серп и Молот нашим стягом,
А не пятак иль золотой.

Вы принесли раздор и холод.
Не Вам историю кроить!
Звезда Победы, Серп и Молот
Сумели нас в единство слить.

Вам веры меньше, чем данайцам:
На Вас уж негде ставить проб.
Вам власть народа – серп по яйцам.
Рабочий молот – гвозди в гроб!

          ( К вопросу об изготовлении копии Знамени Победы
            Без символов Серпа и Молота).

 
 

 



     ВОЗДАЙТЕ ДОЛЖНОЕ

Их первых вели на расстрелы,
Когда попадали к врагу.
Расстрелы, расстрелы, расстрелы!
и звёздами кровь на снегу.

Они поднимал в атаки
Полки, батальоны, взвода
В сраженьях у Ржева и Праги
И падали ниц навсегда.

Об этом сегодня забыли,
Знать память у нас коротка.
Народ для Победы сплотили
Они – коммунисты тогда!


      К  СОБЫТИЯМ В ЧЕЧНЕ

Нас стравили как псов, на потеху толпе.
Все грызутся вокруг. Кровь по Сунже реке.
Море крови солдат, море слёз матерей,
Ужас смерти в глазах у несчастных детей.

Кланы хищных, как зверь, делят недра и власть:
И Кавказ, и  Сибирь, как последняя мразь.
Кучка ловких дельцов и приспешников рать
Рушат всё, делят всё, лишь бы больше урвать.

Что им горе детей и сиротский удел?
Сатана их кумир, а закон – беспредел.
Им Аллах не указ и Христос не судья:
Хапнул сколько успел, и друзья – не друзья.

Псы оскалили пасть. Кровь и пена с клыков.
Их не жалко толпе: «Что жалеть дураков?»
Им бы разом рвануть, тех хозяев под пах,
Чтобы вспомнились им  Мать, Христос и Аллах!


               КАВКАЗ

Кавказ с разбоями в горах,
Мы знаем из вестей былого:
Встают в встревоженных умах
Стихи Жуковского и повести Толстого.

Разбойных горцев дикий нрав
Отметил Лермонтов в поэмах,
И Пушкин был, конечно, прав –
Разбой воинственный в горах.

Кто мог представить в наши дни,
Что тот Кавказ опять вернётся?
В потоки крови для страны
И для Кавказа обернётся.

Опять мятежные аулы
Крушат из пушек есаулы,
И снова пленники в горах,
Людьми торговля, казней страх.

Похоже, люди низко пали
За два столетия совсем:
Ещё гнусней, коварней стали,
Друг - друга губят. А зачем?

Нет чести. Боль переселенцев.
Резня и деньги на уме:
Работорговля у чеченцев,
Да боевые на войне.

Идёт всё, будто, по спирали,
И как бы мы не выбирали,
Не вверх, а вниз идёт она –
В средневековья времена.

Вновь рубят головы рабам,
Дома взрывают по ночам,
С детьми и жёнами врагам.
Жестокость здесь – жестокость там.

Коль стало символом престижу
Коварство, ложь и автомат,
Когда врага  в соседе вижу,
Объявлен власти Газават.

Имамы снова в сёдлах брани
Убийства славят на Коране,
Кляня неверных племена –
Идёт священная война!

А дикий нрав в века воспитан:
Налёт, убийства и грабёж.
И гневом всяк в войну пропитан:
Достойной будет молодёжь!

Не их удел корпеть, трудиться –
Умей с кинжалом обходиться!
Убийствам честь теперь и слава.
Держись Российская держава!


К ГИБЕЛИ АХМАТА КАДЫРОВА

Злодейски по предательски убит
В день праздника священного Победы,
Он, вставший на защиту точно щит,
Принявший на себя людские беды.

Был путь тернист и смутны времена,
И кровь у многих в ярости кипела.
Была и честь и родина одна. Война
И правых и неправых не жалела.

Хватило разума и мужества ему,
Пока совсем не захлебнулись кровью,
Сказать: «Забудьте про войну!
Давайте жить с терпеньем и любовью!»

                *     *      *