Стоматолог-яйцебой глава первая

                ПОЭМА
               
               
                ...он был героем на чужой войне,
                а стал чужим своей стране...
               
                «СТОМАТОЛОГ — ЯЙЦЕБОЙ»
               

                1.

     Затвор над пустым патронником застыл,
     В «лифчике» последняя, трофейная граната,
     Нога «горит», видимо осколок зацепил,
     Матерится где-то рядом рация комбатом.
       Я крикнул раненым: «Есть кто-нибудь живой»,
       А мне эхо хрипло и зловеще отозвалось,
       «Архангел в небо, увёл их за собой,
       И для тебя местечко у него осталось».
     Из отряда, я один ещё за жизнь цеплялся,
     На «точке» у тропы где полуподвешен мост,
     По нему пробиться караван пытался,
     «Волчьим зубом» назвали «духи» этот пост.
       Уже два века этот мост помогает злу,
       Бандитам из Европы и злодеям Пакистана,
       Стремящихся разбоем, набить свою казну,
       Грабя кишлаки и племена Афганистана.
     Рядом ротный старшина Михайличук,
     Всегда готовый нас «прикрыть» собой,
     «Валить» врага учил нас не только с рук,
     Он хотел чтоб мы живыми уехали домой.
       Он в «срочную» служил в знаменитой пятой роте,
       Десантником-курком, триста пятидесятого полка,
       «Ходил» в горы, на мужскую трудную работу,
       Где по фронту «духи», а между Богом и тобою облака.
     Служил по закону ВДВ — «Умереть и не сдаваться»,
     Ненавидел «дембелизм» и офицерский «беспредел»,
     Тех, которые стремились на «Броне» скрываться,
     И кто на свою и честь десантника, плевать хотел.
       После дембеля, в Ташкенте на прапора учился,
       Он знал как «неуставняк» в полку искоренить,
       В свою дивизию по «выпуску» просился,
       Но его в бригаду к нам, направили служить.
     В нашей роте разведчиков — штурмовиков,
     Сразу «дембелЯ» его не очень то боялись,
     Корча из себя супер — героев мужиков,
     Толпою «опустить» в «чмыри» пытались.
       Он доходчиво им преподал, на всю жизнь урок,
       По юности простой, дворовый хулиган,
       А в «срочную», смелый и «безбашенный «курок»,
       Ещё он по дзюдо и самбо имел какой-то дан.
     Первогодков, неокрепших маменьких сынков,
     Гнобить «неуставняком», никому не позволял,
     «Лепил» из всех выносливых и крепких мужиков,
     Дух и волю наши, в горах примером закалял.
       На «прыгах» на него мы с завистью смотрели,
       Как он «спирали», «бочки» на «крыле» крутил,
       А над теми, кто под «куполом» от страха зеленели,
       Не унижая, беззлобно, как старший брат шутил.
     Что в очередной прыжок, возьмёт их в «связку»,
     И покажет вместе с ними мастер — класс,
     Учебка казалась многим, просто детской сказкой,
     Против того, что "делал" в небе «Дяди Васин» асс.
       Не стеснялся, не жалея дать урок и ком.составу,
       «Гонял» и их в «рукопашке» до «седьмого пота»,
       Что мы ВДВшники, гордиться этим нас заставил,
       И у нас не служба, а тяжёлая, опасная работа.
     Из-за нехватки офицеров, комбат ему «дал» взвод,
     И он был по штату в нашей роте старшиной,
     Развед отряды «снаряжал» и с нами шёл в «поход»,
     Мы гордились им, нашей всей двадцать второй.
       Не «кланялся» ни «звёздам», ни большим погонам,
       Стал эталоном чести для многих офицеров,
       Нас учил как по ущельям и по горным склонам,
       В боях живым остаться, уничтожая моджахедов.

                2.

     А теперь лежит, зажав в руке пустой рожок,
     Не моргая, хмуро смотрит в небо голубое,
     Почернел от крови его простреленный висок,
     Он до конца старался нас прикрыть собою.
       Притихли «духи», попрятались в камнях,
       Порою тишина страшнее яростного боя,
       Рация комбатом: «Вертушки пролетели Лашкаргах,
       Держитесь, вашу мать, вас с воздуха прикроют».
     Очень нужно до прихода наших продержаться,
     Я заметил АКМы у поверженных врагов,
     С одной гранатой выжить надо постараться,
     Чтоб «добыть» трофей, я на безумие готов.   
       И один бывает в поле воин, точней в горах,
       Нужно лишь попасть гранатой в мост,
       Подполз к нему поближе, тихо на руках,
       Резко для броска поднялся во весь рост.
     Рванул чеку, а «трофейка» в руках взорвалась,
     На удивление и радость «духам» за скалой,
     Земля и небо с моей душой в тот миг смешалось,
     «Ну вот и я Браты, возьмите и меня с собой».
       Но отряд растаял, лёгкой дымкой белой,
       Видно мне ещё пожить предназначалось,
       Душа моя опять вернулась в моё тело,
       Точнее в то, что от него осталось.

     В голове «Царь-колокол» гудел, ревел,
     Боль на части рвала, ну что ж, живой,
     Помню как старый моджахед на меня смотрел,
     И сказал: «Это не твоя война, иди домой».
       Потом обрывки моих рук перетянул жгутом,
       Чарсом пару раз из чубука затянуться дал,
       Моё рваное лицо, перевязал обоссаным бинтом,
       Я ждал добьёт, но вышло, он мне жизнь спасал.
     Как второй взвод на «Волчий зуб» пришёл,
     А «вертушки», пацанов с воздуха прикрыли,
     Я не видел и не слышал, в нирвану наркоты ушёл,
     Они тот караван и духов, «в клочья покрошили».
       Был в том взводе и ефрейтор Филипчук,
       За лычку даже земляков своих «сдавал»,
       Он заметил, как меня в крови и почти без рук,
       Старый проводник к скале спиною прислонял.
     Его судьбу и каравана решил закон войны,
     Всех кто не сдавался, без жалости в «расход»,
     Последний раз летят в «вертушке» БрАты-пацаны,
     Меня в госпиталь, а их «принял» похоронный взвод.
       Пока полковник Токмазян, хирург от Бога,
       Две недели меня с того света возвращал,
       Сука Филипчук, по уже «проторенной дороге»,
       «Почему не умер я на «Зубе», особисту сдал.
     Через три недели я мог уже и сам ходить,
     Больше половины швов мне доктор снял,
     Я понял что хочу и буду дальше жить,
     Спасибо Токмазяну, он мне веру в это дал.
       Из остатков кисти мне подобие клешни создал,
       Прижились, почти оторванные нос и ухо,
       Радовало, ложку и стакан правой сам держал,
       А вот в голове «гудело» и не хватало слуха.
     После рокового боя уже месяц почти прошёл,
     Санитар сказал, меня в кабинете Токмазяна ждут,
     Я совсем не ожидал, когда в тот кабинет зашёл,
     Особиста и Филипчука подонка встретить тут.
       Особист, ковыряя спичкой в гнилых зубах,
       Ухмылка на толстой роже а во взгляде лёд,
       Пытаясь вызвать во мне животный страх,
       Выдал: «Ну всё сука, это под «вышак» залёт».
     «Есть свидетель, как ты расстрелял свой взвод,
     А потом пытался с "духом" к врагам удрать»,
     Я понял, от кого это «вонючее дерьмо» идёт,
     И меня тогда в первые стало «накрывать».
       А тут у особиста вдруг «открылись» яйца,
       Я ногою рефлекторно, с правой врезал в пах,
       Левой по зубам, не хер на до мною издеваться,
       В нос локтём и эта туша не устояла на ногах.
     Зубы «потерял» тогда и дятел Филипчук,
     Пяткой нос сломал ему и разбил конечно яйца,
     Старшина учил «валить» козлов не только с рук,
     Не надо было им, на меня с «наездом нарываться».
       Как санитарам и врачам удалось меня связать,
       Не помню и то что там от буйства мне вкололи,
       Для того, чтобы прекратил я наконец то воевать,
       И на сутки «провалился» в сон, против своей воли.
     Когда очнулся, я этим лицам был безмерно рад,
     В халатах белоснежных и пыльных сапогах,
     У обоих был уставший и тяжелый взгляд,
     Комбат и ротный стояли у меня в ногах.
       Я быстро встал превозмогая боль, умылся,
       Они меня с собой позвали в кабинет врача,
       Ротный мне сказал: «Ну ты Сашка отличился,
       Наворотил проблем серьёзных сгоряча».
     Главврач уже нас в кабинете ждал,
     Там после вчерашнего наведён порядок,
     Мне отдельно место на кушетке указал,
     А офицерам, за столом с собою рядом.
       Санитар, папку с моим именем принёс,
       А фельдшер-прапорщик, как мышка смылась,
       Полковник мне задал естественный вопрос,
       «Скажи сержант, что же здесь вчера случилось».
     «И как участник доложи, как погибли пацаны»,
     Приказал комбат и, тяжело вздохнув, добавил:
     «Расскажи, почему и как не стало старшины,
     И на хрен ты на мост полез и пост оставил».
       Токмазян как врач, понял по моим глазам,
       Что кровь «давить» мне начала на мозг,
       А мне так захотелось к БрАтам-пацанам,
       В прошлое вернуться, на тот проклятый мост.
     Сунул мне в клешню стакан с приказом: «Пей»,
     Я выпил спирт и с глаз сошёл слезой туман,
     Главврач добавил: «Сопли распускать не смей,
     Тебе из группы, одному на жизнь был жребий дан».

                3.

       Это была не исповедь и не было докладом,
       Я будто снова с пацанами за скалой засел,
       Куда пули и осколки рассыпались градом,
       И где каждый ещё долго-долго жить хотел.
     Рассказал как разведка полковая, покидая перевал,
     Маршрут без «духов», на карте показала нам,
     Мы поверив им, на «Волчьем зубе» устроили привал,
     А караван, видно шёл за ними почти что по пятам.
       Как с арьергардом «духов» сразу завязался бой,
       Мы, как и они, не ждали друг с другом встреч,
       Как старшина нас прикрывал АГСкой и собой,
       Чтобы мы могли быстрей за скалами залечь.
     Как с первой мины осколок рацию разбил,
     И та стала работать только на приём,
     «Да, мы слышали комбат, как нас ты материл,
     Но не могли просить, нас поддержать огнём».

       Как мы глупо сразу «потеряли» двоих солдат,
       И двоих тяжелораненых перевязали под скалой,
       Как те просили им оставить парочку гранат,
       А мы вступили с духами в жестокий бой.
     Как старшина разведку полковую матом кроя,
     Ждал, может быть услышат и повернут назад,
     На перестрелку и на эхо нешуточного боя,
     Хотя бы чтоб забрали убитых и раненых ребят.
       Старшина всегда осторожности разведчика учил,
       И как в живых остаться, среди скалистых гор,
       Мы видели, как себя он сквозь зубы материл,
       И из-за доверия разведке, не выставил дозор.
     Ракетницами дав сигнал тревожный полковым,
     Злился старшина: «Они что совсем «глухие»,
     Матеря их трёхэтажно, зажёг ещё и красный дым,
     Надеясь что те сигнал заметят, может не «слепые».
       Если бы полковые из разведки нас не отвлекли,
       Мы за мостом, надёжно бы укрылись за скалой,
       А караван с отрядом, за сотни метров засекли,
       И не был бы для нас таким тяжёлым в скалах бой.
     Попросили бы по связи на точку «икс» огня,
     "Пушкари", уверен отличиться б постарались,
     Не затянулся бы тот бой почти что на два дня,
     И одиннадцать героев ВДВ в живых остались.
       Как «духи» убитых и раненых своих бросали,
       Мы их у моста, больше полусотни «положили»,
       От анаши и злости обезумев, снова наступали,
       Шли на смерть за «баксы», а мы Родине служили.
     Как «накрыл» нас в ночь густой, сырой туман,
     И ещё мы отбивались от «верхолазов-пауков»,
     Отсекая к подвесному переходу караван,
     Почти на ощупь отражали натиски врагов.
       Зная, что ночью лучше виден из ракет сигнал,
       Мы их посылали на «Броню» и полковым,
       Но их сияние туман предательски «съедал»,
       Был бесполезен в таком случае и красный дым».
     Как две мины воя, на «Волчий зуб» попали,
     Их прилёт ещё двоим «бронники» пробил,
     Тех кто прорывался, в «рукопашке» убивали,
     А старшина «шакалов» АГСкой «с рук мочил».
       И что к рассвету четверо осталось нас,
       Полных злой решимости отомстить за пацанов,
       Разделили трофейный и скудный свой боезапас,
       Но ждали помощь от своих или полковых стрелков.
     Как они пытались нас гранатами и минами «гасить»,
     Но нас по фронту, гранит надёжно прикрывал,
     И с нашего поста, нам было легче их «валить»,
     Но их снайпер, через ущелье в нас стрелял.
       Как дрались мы вторые сутки с караван-отрядом,
       Перешли на «одиночки» и осталось несколько гранат,
       А сука-снайпер, «уложил» друг с другом рядом,
       Двух первогодок, бесстрашных молодых солдат.
     О том как старшина его «нашёл», затем «достал»,
     Одновременно с ним, затаив дыхание, нажал курок,
     Я заметил, как снайпер «духов» из-за камней упал,
     А старшина качнувшись, схватился за висок.
       Как я уложил его за камнем с собою рядом,
       А он виновато мне показал пустой рожок,
       Я зарычал медведем, а он прощаясь взглядом,
       Мне выдохнул: «Наши рядом, продержись Санёк».
     Как я «духов» к мосту поближе подпустил,
     И был потрачен в цель каждый мой патрон,
     Двумя гранатами ещё восемь духов «уложил»,
     И "отошли" они, неся в бойцах большой урон.
       Как я последней гранатою-трофеем собирался,
       До конца разрушить тот проклятый мост,
       Как для броска, к нему ближе подобрался,
       Потому оставил позади тела ребят и пост.
     Хотел забрать подсумки у поверженных врагов,
     Они же стреляли в нас из советских «Калашей»,
     И смог бы «продержаться», даже парочку часов,
     И ещё отдать «долгов» шакалам, за моих друзей.
       Не знаю почему граната та в руках рванула,
       И откуда моджахеда со жгутом мне Бог послал,
       Его «афганка», заглушила боль и жизнь вернула,
       А взрыв контузил, и я реальность не понимал.
     Наверно это, злорадствуя видел Филипчук,
     Как старый проводник моё лицо бинтами обмотал,
     А моё тело почти бездыханным и почти без рук,
     Чтоб не захлебнулся кровью, к скале спиною прислонял.
       Как мне сдержать себя не хватило силы,
       Филипчука и особиста помню сильно бил,
       Видимо контузия моя меня «накрыла»,
       Но то что ненавижу их, я точно не забыл.
     «Я знаю что ефрейтор «сдаёт» даже своих,
     Но не думал что он настолько «ссука» и гнилой,
     Вам решать, кому верить из нас двоих,
     И жаль что не «забрали» Братаны меня с собой».

                4.

       Как в том бою, мои нервы вновь звенели сталью,
       Налились кровью на лице, рубцы и шрамы,
       А перед глазами старшина и взгляд его прощальный,
       И виноватый: «Не уберёг вас от кровавой драмы».
     Уже давно настал осенний, хмурый вечер,
     У окна комбат, беспрерывно сигаретами дымил,
     Токмазян, за столом сидел ссутуля плечи,
     А ротный между нами взад-вперёд ходил.
       Я не понял почему, когда в комнате зажёгся свет,
       Из них каждый на меня с удивлением смотрел,
       Комбат сказал: «Всё, я на все вопросы получил ответ»,
       А ротный: «Сашка, бляха, ты за полдня весь поседел».

     «Завтра же сынок, тебя представлю на «Героя»,
     Прогудел комбат: «И жаль, что посмертно старшину,
     И к «Звёздам» пацанов, кто погибая защитил собою,
     Честь Советского солдата, и в войне горящую страну».
       Главврач налил всем спирта по стаканам,
       И мы без тоста, стоя, молча их подняли,
       За погибших пацанов, защитников Афгана,
       Кто «двухсотыми» домой, в «Тюльпанах» улетали.
     Токмазян доложил «потери», за мой вчерашний бой,
     Как я «ссукам» без наркоза,  зубы удалил,
     Без одного яйца, комиссует ефрейтора домой,
     Будь я в «берцах», то оба бы ему разбил.
       Что он вправил им носы и в шины челюсти одел,
       В разные палаты их надолго разместил,
       И что особист ещё не доложил в отдел,
       Как я их в гневе за ложь и за «наезд» побил.
     «Ну ты «зверь» сержант», шевельнул комбат усами,
     Добавил улыбаясь: «Даю тебе новый позывной,
     Пока лечишься и пока до «дембеля» ты снами,
     Отзывайся гордо, на «Стоматолог-Яйцебой».
       Разрядившись, посмеялись над шуткою комбата,
       Оказалось, что с тех лет и до сегодняшнего дня,
       Его фраза получилась живучей и крылатой,
       Повсюду и всегда в моей жизни впереди меня.
     Ротный и комбат и замполит бригады,
     Анализируя, исследовали наш последний бой,
     В рапортах отметили, что нашему отряду,
     Батальон Масудовцев, выпало «держать» собой.
       За «маршрут» и карты, наказали разведчиков полка,
       И за то что не доложили о нашем бое на «Броню»,
       За то что перестрелку «вроде слышали» издалека,
       Уверен врали, спасая шкуру дешёвую свою.
     Они уйти тогда от нас могли километров на пять,
     Уверен, видели зажжённые сигналы старшиной,
     Решив, если в эфире нас не смогли «поймать»,
     То у нас всё в норме, а у них «маршрут-домой».
       Потом взяли «в оборот» ефрейтора Филипчука,
       Тот сразу «раскололся», слёзы, нюни распустил,
       Сказал, что на меня «катать телегу» в штаб полка,
       Особист, за сержанта и «Красную Звезду» подбил.
     Он не допускал своим испорченным умом,
     Что «духи» могут нас за храбрость уважать,
     Настоящий воин, уважителен с поверженным врагом,
     Как проводник, не давший у моста мне кровью истекать.
       У комбата были связи в особом окружном отделе,
       Предложил майору, если тот намерен далее служить,
       «Поставить точку», в этом грязном, мерзком деле,
       Сжечь его, и обо мне на всю жизнь забыть.
     А за это Токмазян ему зубы новые поставил,
     Добавил золотые «фиксы» на клыках,
     А комбриг в округ представление отправил,
     Мол майор был ранен в схватке с «духами» в горах.
       Мой комсостав спас меня от карательной машины,
       Токмазян комиссовал ефрейтора с одним яйцом,
       Не я, а жизнь его лишила звания мужчины,
       И он им не был никогда, он родился подлецом.
     Снились часто мне на «Зубе» пацаны и старшина,
     Я вроде раненым кричу: «Набейте мне рожок»,
     То вижу будто бы закончилась никчемная война,
     А старшина и пацаны мне: «Хватит воевать Санёк».
       У нас в «спецах» был хилый паренёк из Еревана,
       Не для него был на маршруте под завязку «колобок»,
       Все дембеля, весь полк, знали сапожника Сейрана,
       Любую обувь исправить и «наладить» мог.
     Он мне «наладил» «берцы» на зажимах, без шнурков,
     Чтобы моей клешнёй, удобно было обуваться,
     Я не просил его, но по подсказке пацанов-курков,
     Да он и сам был рад, для Яйцебоя постараться.
       Был через месяц борт в Союз для дембелей,
       Я после госпиталя в своей роте «дослужил»,
       Где рады были мне, и я был среди друзей,
       Получалось, «по календарю» на дембель уходил.
     Настал тот час, когда мимо знамени бригады,
     Под «смирно», мы дембеля, уходим из войны,
     На груди у каждого из нас блестят награды,
     От пороха и крови, мы оправдали доверие страны.
       И вот реально «РАСПЛЕСКАЛАСЬ СИНЕВА», накрыла,
       Наши тельники, береты, наши души и сердца,
       «Живы будьте» Братаны, и чтобы смерть о ВАС забыла,
       Оберегайте мир планеты, «Не Уронив лица».
     И пусть берегут всегда ту СИНЕВУ над Вами,
     Герои ВДВ, как Витязи Отчизны в старь,
     Ушедшие «в Дозор», между землёй и небесами,
     За наши жизни, свои бросив на войны алтарь.
       Сев на «Бронь», добавив к Гимну свои строки,
       Прощаясь с Братанами, с кем то навсегда,
       Из нашей службы, мы пожелали им извлечь уроки,
       Ведь война ошибок не прощает никогда.
     Комбат и ротный с нами на «Броне» до «взлётки»,
     У «бОрта» и без карт закончили маршрут,
     Налив себе и нам, подполковник водки,
     Пожелал: «Живы будьте» и помните вас дома ждут».
       Ещё добавил: «Помните откуда вы домой «идёте»,
       И Афган не сразу «отпустит» всех в запас,
       Себя в «гражданке», ещё долго не «найдёте»,
       Будьте мужиками, чтоб мне стыдно не было за вас».
     Сняв береты, молча по третьему подняли.
     За старшину и за всех погибших пацанов,
     Пожав руки командирам, им по «смирно» «Честь отдали»,
     И «понёс» нас к дому «АНнушка», выше гор и облаков.
       Немного грустно на душе от расставания с комбатом.
       Он был строгим, но справедливым, добрым как отец,
       А наш ротный был нам старшим братом,
       С нами поровну «ловил» в горах осколки и свинец.
     Легендарный взводный и наш настоящий друг,
     В наших сердцах — тебя частичка бьётся,
     Особенный поклон тебе старшина Михайличук,
     Почти весь призыв наш, домой живым вернётся.
       Прощай Афганистан и «отпусти» домой,
       Кинул ты меня, в жернова войны юнцом,
       Я победил тебя, но стал как лунь седой,
       Со «стальными яйцами», инвалидом-стариком.