Стихи разных лет

Цыганское озеро

Высь коттеджей, скамейки в воде отражая,
Светит чистое озеро, и ни тревог, ни обид,
Ив нефритные листья в заре иван-чая,
Конский щавель у ряски как частые стрелы Орды.

Там и я появлюсь, лишь взлохматится осень,
А журавль протрубит срок, бунтующий  кровь,
Отражусь в сини неба ли, в радужке озера.
Но глаза у цыган — гипноз и любовь.

...Место было окраиной, и осели ромалэ,
Как их табор залетный прибило судьбой.
Порыбачить на озере парни, гадже, забегали -
Во дворах тощий конь да бродяжий постой.

По ночам рисковали, ганжой торговали,
Дали волю игле, сотрясало вокзал,
Шали, озеро водки паленой продали,
В девяностые Ямой стал весь тот криминал.

- Ручку позолоти! - но матрон в КПЗ не сажали:
Их шувани глазливы,  пан там или пропал,
Да отстегивал щедро их баро, доверяли. 
Но есть высший закон, потому и случился обвал.

Пусть гулливая осень продерёт кудри в листьях,
Осенит холодком, пробежит бережком босиком,
Как та смуглая Аза; с ней смеялись мониста,
Танцевала и пела. И что вышло потом?

Пацаны утром в озере, после ночи веселья,
Казаны набирали, чуть отшоркав  травой,
А над зеркалом, крякая, дикие утки взлетели -
там остывшее тело взошло головой…

Полыхали цыгане и клялись, и рыдали,
И отец черноскулый в кого-то вдогонку стрелял.
Хоть кочевье умчало бедовых ромалэ и Раду,
Только звезды свои потерял окружной генерал.

...Гладь озера плещет  в идиллическом темпе,
Кот-бродяга вернулся из стены камышей.
беседка зовет к созерцанью дремотному темы,
 путь и  листья - золотою цепочкой к щеке... 

* баро – главарь, гадже – не цыгане, ганжа- наркотик, шувани- ведуньи.


Ли               
                Слива уже опадает, наклонив корзину, сгребаю её.
                Юноши, которым мила я, скажите заветное слово!
(Из древнекитайской культовой поэзии)

Малахит с бирюзой в пене, словно хрусталь,
звонко сбила Катунь. В удивлённую даль
мчала гордой степной кобылицей,
драгоценностью вечной, не остановиться.

Но упрямые утки поток разрезали,
тайменят у камней в клювах нам показали.
Солнца блики и тени - на волнах и лицах,
горы, сосны и дымка – смотреть и молиться!

Ключ водицы в скале, где, оставив треножник,
сливовый сад показал мне художник.
Говорили о вечном, Востоком  дышали,
урожайный обряд смутной силой  вкушали.

И, пока краски дня древним свитком листали,
уплывали часы, утки, рыбки - в туманные дали.

- Желтые сливы в траве - разве символ печали?..
Я спешила на рейс, помня: Дао в начале.
…Истонченье возможности. Взгляд Лао-Цзы.
Невозвратность взмахнула крылом стрекозы.

     * Ли – слива (кит.) Под ней, по преданию, родился Лао Цзы (Ли)


***
Я солнцем не буду.
Под солнцем искала
ось мира, Ли, Будду,
в пределах - начала.

Громады не зря я
чутьём прорастала -
пустоты преград,
превращенья без края.

Вся из хаотичности
смесей вселенной,
летаю я с птичьим
чутьем и смиреньем.

Есть сосредоточенность,
детством дана -
строкою потомка
пью чашу без дна.

Спеша, не спешу,
облакам покукую,
входя - опишу,
и исчезну, любуясь

сиянием солнца,
с которым смеётся
и пеплом взметается
я.

Туу*

Завтра снова надолго уеду
в разливанный июль, травяной
к облакам, окаймлённым рассветной
позолотой над горной грядой.

Хан Алтай выйдет в ультрамаринном,
ясным, гневным ли, с трубкой во рту,
и взглянув, поведёт о былинном
кай* прозрачной волной Алтын-Туу.

За гортанной и сдержанной речью
уходя в созерцанье, молчу.
Тихий миг очарованной встречи
не тюками шелков оплачу,

а дочернею песней о мощи
и о нежности синей страны,
и о поисках доли хорошей
тех людей, что в горах рождены. 

*Туу – горы, кай – алт. эпос


***

Наш пращур-тюрк, за всех прости кипчачку.
“Кипчак”- отца прозванье. Не забыл,
но, удивляясь, пел (что это значит
под Брянском?): “ Кана якар канья кыр…”

Был смутен дед, знахарка-бабка - властной,
учила мама азбуке славянской -
- J в алфавите ж нет? -
Джянка и Джюхаря. В хребтах алтайских
 я прозвищам чудным нашла ответ: 

Законник”, “Воин”, «беглецы”от битв.
- мир и кипчаки шли звезде вослед.
Оглохшие от кузниц, зла, молитв,
искали и владели - судей нет.

Алтын, Алтарь и золотой Алтай,
и око неба здесь и там - одно.
Союзы, ссоры. “ В жёны дочь отдай -
джяраш! ”Родство в веках  погребено.

Есть Логос, Лотос, Лебедь и шаманы.
Монеты, блеск и лживость бытия,
ведь: “Кровная гора в тороке хана…”-
пел мой отец на грани забытья.     07.10.06


Кай

И удивляясь, просто принимаю:
топшур алтайский слышу колыбельной,
и шёпот, рёв кайчи* из мраков древних,
и громыханье бубна вечно знаю -
из становленья мира и Алтая.

Гортанный гибкий голос горловой
владеет, кажется, подзвёздной  тайной,
шоор* звенит высокой силой травной,
и забываюсь в кае с головой:
зовёт  куда? - В неведомо домой.

Чу! Тонкий голос матери- волчицы,
как будто жёстко ложе меж камней.
Что там? Обвал, пожар, беда за ней?
И тонким крыльям сложно с ночью слиться,
где звук и голос множится, троится.

Оживший бубен-конь забил копытом,
мой слух натянут жильной тетивой,
вой, ураган восходят над землёй,
и  дух земли, и сердце тесно влиты
в орлиный росчерк, что не он - забыто.

Я осознала: погруженье – кай,
он остановит нечисть в поединке!
Где мхи, болота, темень, ни тропинки,
лишь белая над кедрами луна,
как человек, она спешит одна -

благодаренье, просьба, сила - кай
в единоборстве дня и бездны ночи!
Пусть птичья трель всегда мечты короче -
комус* щебечет утро. Пусть игра.
Судьба поёт в неведомых дарах.
Душа гостит в заснеженных горах.

*Кайчи – певец, сказитель, предсказатель
Комус, шоор – муз. инструменты


Есаул               

По России война, давит продналог,
Власть с наганом дружна – вот весь диалог.
Встал Алтай с оружием, атаман созвал, 
Но отряд разбитый отошел в Синьцзян.
Мир до гор прошагай – пахнет он смородиной.
Фронтовик Кайгородов, ваше благородие,
Теленгитский размах и  русак породою -
Жить и жить бы, но как
Жить под несвободою?               

Было время - террор и великий мор,
И народ на грехи от икон ушел.
Жестка сила ЧК и отрядов ЧОН -
Был повстанец, казак за Аргут смещён.

Бились насмерть враги меж теснин и скал,
«Волчья стая» рвала,  обагрив оскал.
Боль и гнев лавиною, все переплелось,
Голову былинную – шашкой, под откос!..
Мир до гор прошагай – пахнет он смородиной.    
Есаул Кайгородов - ваше благородие,
Теленгитский размах и  русак породою -
Жить и жить бы, но как
Жить под несвободою?               

Красно-белым был мир, те бойцы в веках,
В небесах души их, правда в облаках.
Нет особых надежд и пустует дол.
Есаулу поклон: он бесстрашно шел. 
Там сороки трещат:
- Где сыночки родные?
Их отпел Кош-Агач  за Уймонь-дорогою,
 Журавли у озёр, перевалы снежные,
И летят всадники - смелые, мятежные…               


***

Раскрывает объятья свои с горизонта дорога,
то полынь, то ромашки с обочин глядят.
Я прощаюсь с Алтаем. Ещё бы немного,
но дела и заботы зовут возвратиться  назад.

Я наверно вернусь к теленгитам, монголам,
и, светясь, обниму чистый мир кипчаков.
И невольно давлюсь расставания болью
оттого, что свобода и выбор - совсем нелегко.

Там семья как своя, преклонялись колени.
горний праздник души заслоняет мой рейс.
Плачет сердце без Чуйских хребтовых скоплений…
Может, в жизни иной пела кай у Курайских небес?

Облака разгоняла? Или аргамаков*
уводила от пропасти синим путём?
В небе ястреб танцует трепещущим знаком:
всё едино - что было, и то, что коснётся потом
   
*аргамак – легендарный конь


***

Степь. Ирбис-туу залёг в хребты,
жизнь охраняя,
он белизну святых вершин
распространяет.

Здесь древний путь удачи. Значит,
Восток со мною -
Монгольский рынок в Кош-Агаче
в дрожащем зное.

Алтайцы и казахи бродят,
гудят авто,
верблюдов злых из дикой Гоби
пригнал монгол.

Овец ведут - товар богатый:
- Шашлык? - Пожалуйста!
И ветер с вечным ароматом
Овечьих шариков.

Вот фрукты, импорт.
 - Приоденьтесь! - зовут в проходах.
Как носят платья, тюбетейки
и - чувство рода!

- Якши*, привет! - в толпе всё чаще
и оживлённей.
И я бесстрашней с настоящей
кипчачкой* Олей.

Когда обнявши горб верблюда,
прямила спину,
- Держись сильней! - кричали люди
и: - Стой, скотина!

Глазами зыркнут азиаты
с кирпичных ликов -
их глубина игрой богата,
теплом велика.

Там девушки ступают рядом
под стать алыпам*,
улыбки, грация и взгляды -
от Пазырыка.

Борец и юный лама -
чистый цветок веков -
делился силой глаз и мыслью,
как жить легко...

Куреш*, базар, но в холод просто
закат разлило.
Спускаюсь с гор не с чувством гостьи -
как житель мира.

*алып – богатырь
*куреш – нац. борьба алтайцев
*Якши ба - здравствуйте


К «Портрету в восточном стиле»
       Светлой памяти Любови Пешковой

Весёлая, лёгкая на лету упала – была и нету.
Ушла, не выпив капли живительного рассвета.
Любовь теперь греет туманы, полынные пыльные степи,
Русь познала, Египет среди зарниц этого и того света.
Культуроведчески разбирая сложности мирозданья,
Летит в облаках, любуясь Кайласом, бурями океанов,
И времени – море, что , жившей трудами, странно.

Колышется в кимоно, длинноволосой, гибкою без изъяна
У глаз и рук-бабочек пленённого ею вождя Чингизхана,
Ценителя тонко-насмешливых умных восточных красавиц.
В лугах кони ржут, вороньё и красные тучи клоками,
Шает костров их бесед чувственно-пепельный саван…

Срока вернуться на землю никто никогда не знает,
Пока отработка того, что земными казалось грехами.

Ой, крепки были храбрые молодцы, чисты румяные девы!
Зачем деревянно-каменные платья прежде отцов надели?..
Жалью жалящая память, Любовь, любованье, боль.
Хочется думать, нежная Лада: хоть там-то счастье с тобой…


Западный ветер

Поэтов Европы нам в зале читал
«ботаник», в священном экстазе,
пока не тревожил нацистский накал,
ласкали Ла-Манш и Ла Скала,
но строки вскричали: мир свастика жгла,
коричневая зараза!

Серп лунный безумный напор окрылял
и зверства с удушливым газом.
Нацизм всех засовывал в печь -
инаких, поэтов, свет, разум.

- «Цепи висят на мне, я прикована…
Картон, карандаш – ценность моя одна» -
в одиночке, без сна
рыдала Гертруда Калмар.

- Земля обороты теряла,
фашизм миллионы губил.
И выживший горестно взвыл:    
- «Размешал в ведре глину,
и запах смерти вдруг ослепил…»

Мы дрогнули, как он читал!..
И в сердце - набат за кресты окрест,
за муки.Есть малая радость:
воспеты их ландыши встреч,
любовь их в природе осталось.

Но... подвиг советских солдат, кто упал,
а мир европейский в бою отстоял,
кто флаг молоткастый
к Рейхстагу вздымал.
помни, западный ветер.
.
***
Вдыхаю пыль своих дорог
и неоглядность постигаю.
Что там предложат Бог и рок
какую роль и я сыграю? 

Мой легкий щит в тени ворот,
Быльём покрылись битвы, раны.
Уже на донышке вино
сил молодых и ожиданий.

Но тот, кто в путь давно послал,
чтоб, разбиваясь, всё ж, сбывалась,
приставил, видимо, посла,
и смутно слышать удавалось:

- Ты проходила в древнем сне,
горели ступни в звёздной пыли.
С закалкой пламенем вполне 
кошмар разрухи пересилишь.

Нашла росток и защищай,
храни, люби и плюй на слякоть –
так по зиме гремит трамвай,
спасая жизни  в смертной драке.

В пути вперёд,- мигает Млечность, -
живой душе один совет:
светить и греть, где быстротечно
всё в мире и теряет след.


Нежное 
посвящается Екатерине и Софии Паутовым

Прозрачна, певуча и безмятежна
летнего штиля бездонная нежность.       
Глуби морские смеются, взлетая,
ластятся зеленоватыми глазами,
гомоном чаек,  и в том безбрежность…   

Плат голубой держа над церквями,               
рыбой, садами, янтарными  снами,
юбкой колышет девушка Неринга,
к детям вселенской любви у берега
пенные рюши в пески вгоняя…               

Кровью соленой дышит в нас Балтика,
Сон навевая впервой оказавшимся:
Сероглазые предки плыли, шагали -
долю, невест, матерей нам искали
озер новгородских, чудские мальчики…

Токам доверясь, затихнешь тамтамом
в ветре бродяжьем, нежно-упрямом               
мысли и жажды ясно теряешь.
Лежбище тел насыщает влажность,
хоть солнце шагает на всю панораму.

Видишь себя раскаленным гранатом,            
в сомкнутых веках - слепящим златом,
брызжешь ало-оранжевым соком,
а шмель погудит катерком сбоку,
разум закружит и свалит к закату -

в переливы сюрра, метаморфоз Дали.
Он спел своей милой в лазурной дали -
устало, с глазастой тигриной силой:
- "Пишу и твоей кровью", прости меня,
ты ведь рядом и тоже не спишь...

Гала отдала. Плыла, хоть вольна.
Шампанского пеной взлетела волна,
для акварели, пожалуй, годна,
забрызгала соты, где мед и пчела,
и вот уже спит в янтарях…

Всесильна, певуча и безмятежна   
теплого моря вселенская нежность.

* Неринга — легендарная девушка-великанша, в фартуке относила песок дюн, ночью засыпавших рыбацкие деревни с церквями.
 
               
Воспоминание о Кенигсбергском соборе

У моря стоит человек, подобный песчинке из дюны,
прожорливой чайке в волне штормовой и в полете безлунном.
Однако он миру ваял абсиды и здания  храмов,               
распятье, и блеск, и распад - под  рокот барочных органов.         

и Мастерам, и другим сеть времени в уши вдевает нам
эсхатологии нить, воскресенья, музыкой души срывая.
И мы - из высот си-минор над черной спиной органиста -
лодырь, скупец или вор,  но стаей кричащие птицы -

в муках о чуде и  страсти, в страхе по белому саду       
в ад уже падаем… Надо ж, Гофман и Босх сели рядом!
И резко маэстро срывает громы Баховой мессы!               
Ангел прощенье  играет, вновь созиданию тесно! 

Радость Калининграду сеет собор отвесный,
аплодисменты срывают ритм прибоя и Вечность.         
.             
      
  Советским  воинам, Я.Н. Анофрикову

Тот Кенигсберг стал ясным родным пределом.
В Храброво вспомнили вмиг  глаза мои, тело -
те, что дедовым знаньем оттуда глядят, 
где в жерле  моря рвался кровавый закат.
- Балтийск, Черняховск! – ало  в груди запело.            

…Берег - курорт,  замки Рейха ли, короля,    
Пиллау - утыкан фортами, и в их портах,               
щетинясь подлодками, минами, дзотами -               
армия «Центр » и морпех. Белорусскому фронту
стал пеклом апрель, пруссы – ярыми готами.               
 
Не помню деда наград, плотник не плёл эпопеи.               
Меж взрывов, в телеге и на лафете ефрейтор               
танкистам, пехоте спирт и паёк доставлял.               
И, веря в победу, летчики крепли, войска
в сточасовых атаках бить хотели скорее. 

С острова Канта к небу гудящему взгляд задирал -
там купол летел в разбитый соборный  орган!..
В драке за мост, вокзал тысяча танков  гремит.
С Преголи  прыгал к подвалу корчмы «Редьюит»:
Вой канонады, меткий огонь врага,
Смерть весела, живые - чуть на ногах.

Крепости стен рвал динамит: за муки страны!
Брали нацистов в кольцо, рубили под  дых.
Куршские  чайки-вороны сыто кричали: крах!.. 
И счастье зрело в бойца  воспаленных  глазах.
Летел с автоматом Яков, и хоть не убит:
раненый, Бога молил, контужен, но - жив!

Капитуляция!  Кормилец  вернулся - к прострации 
колхозной после фашистской оккупации.   
Сын в Финской пропал, средний выжил в Румынии.
Отча стёжка в поле красна, ночь  не длинна.
Жизнь села тяжела, трудно дышала Россия.
И помнилось море, блеск мебели у каминов.

Дед  был герой и поэт! За годы  ада и раны
домой привез патефон и пластинки Руслановой.
Вечная память бойцу! – поют цветы на могиле.
И  правнуков жизнь полна его щедрой силой.
…Я помню: калининградскими пробками еду –
всюду ленты по ветру: «Спасибо деду за победу!»               

***

Во мгле Озёрной глухо ворон ухает,
но звон синичий – проблеском в окне.          
Ноябрь наполнен гриппом и предчувствием
Борьбы котельных и морозных  дней.

Уже колючие посланцы  смело к нам               
вдоль озера скользят из облаков,
слетают сизари и пары белые
в гнёт серости и муки городской.   

Терзает пресса войнами и слухами,               
но шапка не дымится на воре,               
в огне народы и решенья лучшие,               
зло мировое рядом, во дворе. 
Стихи читаем по хорошим случаям,
и есть напиток - он созрел вполне.

- Прекрасен труд, раз оптимизма хочется,
меж летних лоз легки рука и взгляд.
Как Робинзон, трудясь на дачном острове,               
поила, пела и душевный лад,
есть незамысловатый результат: 
на лоджии развешен виноград!

До холодов круглились грозди, нежились
и, срезанные,  радуют легко 
друзей, детей.
Стихи читаем, светим в были-небыли,
Все, кто в зарю шагнули широко.            
***
Открыв этимологии словарь,
я прочитала перевод названья,
всё детство удивляющего нас:
Комаричи* - едва ль от  «комара»:               
от польского, скорее,  «Камара» -
их вотчины, источника доходов.
«Крамола» потому века взвила:
Болотников  там с силою народа,
Пожарский с Мининым  вели страну к свободе.               
И сложно поросль рода проросла -
Хохлов и ляхов речь пестра окраской,
да половецких лиц полно в Дебрянске,               
где на базарах запевали баско:
- «Кана якар кана кыр, я на ярманке был,
Там диковинку видал – мужик бабу продавал,
Девкам жамки покупал…»
А после чарки:
- «Камаринскую» вжарь, згодится с пляской!
- Что ж, зробим…
 «Ах, собачий сын, камаринский мужик,
Ты не хочешь нашей барыне служить!..
Он бежит, бежит, поерзывает,
Половинками подёргивает».
…. И мы дивились смачну языку
 и благородству родичей-Покровских.
В душе по крови шел отпор  бесовским
чинам, беспутству, злому ярлыку.
И как давеча, окунаюсь в счастье,
едва услышу дальнее участье,
ушедших предков всей большой родни,
чья широта легла на пол-земли,
и пониманьем  наделить смогли.

*Комаричи — пос в Брянской области.


Пионерский (Нойкурен)         

За черепичной города линией   
Ветки малины и сливы сдвинешь
Мол с маяком и ветер балтийский.   
В чашу фиорда с потопом влился
Ной на ковчеге и викинг с бутылкой.      

Утром – цветением «благоухая»,
Днями - парадные волны гоняя,               
Гаркнет  море с раскатистым  треском:   
- Хочешь трески? Так лови  и трескай!    
И  корабли в горизонте тают.

Пляж – мельтешенье, круженье без края. 
В царских шлепках в догоняшки играя,
парни волненья седлают отважно.
Бронза загара – качества гаджет,
Шелест - релакс с кружевами рая.

Все состязанью неравному  рады,
бархату Балтики, солнцу наградой.
А мамы шагают  по променаду,
коляскам с их рыбками рядом.
Гавань поет: Бай-баю, вечно качаю  -               

чаек-бакланов и лебедей стаю,
пирс, рестораны «дворец президента».
«Всё включено» в полноту момента .               
Названный Ноевым из политеса
светит курорт в глубине прогресса
ковчегом медно-янтарного цвета!    


Утром на берегу

Море зовет издали, шумно вздыхая,               
а на холмистой тропе Пионерска,
что был Нойкуреном прусским,
с пижмы, малины и клевера
росы упали на мои ноги,               
и на песчаной дороге  -      
мохнатый и заспанный               
шмель копошится, взлетая...
Взгляд поднимаю:
В стеклянной лоджии высотки
голая девушка тянется мягко,
доверчиво тёплое солнце встречая.
И вдруг исчезает               
как в море.               
               
               

Желтые моря               

Несмело смотрим вверх и вниз, слегка чумея.
Глаза не верят в якоря, но дух смелее
Тут плещут Желтые моря,
корнища - днища корабля,
Волнует сцена, и не зря любая смена.

Инстинктом смелым скрылись утки  за моря
Смолкают наши, ближе божие поля. 
Весь хлеб засыпан в закрома,
нет натуральнее зерна,            
и пахарь след ведет туда, где не земля.               

окрест готовится предстать к явленью в белом
В объятьях утренника скирды поседели   
Мелькнет лиса сквозь паруса,         
уйдет в прозрачные леса,
как в перегной уйдет кпаса вся без предела.       

Арбуз и груздь облегчат грусть перед пробелом,
душе немного б отдохнуть, но давят стены.               
А там закрытый горизонт
и в желтой лаве смятый зонт.
Забудь, как лето на шиповнике висело.   

Каракольская

                памяти Б. Трифонова, спасателя, красивого человека из рода орочи.

Зовут Караколы за взвесью дождя,
В низине «вигвам» молодого вождя.
- Охоту забросил, койота не бью -
дождусь смуглолицую скво и пойду! 
- Ёлки, бадан, красный «Агдам»,
- Шовэн-нэмэшин!* - я небу сказал!

Вчера в тихой прерии мерил ковыль,
мустангов считал и жерёбых кобыл.
Услышав погоню и грохот рессор,
на головореза набросил лассо.   
- Ёлки, бадан, красный «Агдам»,
под лунною лампой ей вампум* подам!   

Я в перьях и коже скалою стоял
и знал: нет дороже своих (красных индейских) одеял.
И вышел ли рожей, и где капитал?
Но взгляд милой Сэгвон* иное сказал!
Ёлки, бадан, красный «Агдам»,
счастье находит и тихий «вигвам»!
*Вампум - украшение из раковин и бус  Сэгвон - весна
        *Шовэн-нэмэшин – сжалься (из словаря «Гайаваты», в пер.  И.А. Бунина)
 
 Уймонская долина               

Вдаль гляжу, а воловьей спиной – Теректа:
спит хребет, и река, и селенье в горах.
Тенгерек, Шеверек, Сахсабай –
Помнят голос Уймона-отца на века,

и, как прежде, селенья в тиши гомонят.
- Чичкада! – перекличку ведут Маргала,
Катанда, а за нею, с утра, Курунда.
-  Как спалось, Филаретка-гора?

- В тучке я! – Да заря уже в росах, вставай!
Баштала! - окликая, зовут. - Кастахта! 
Вот дитя - новый день на цветочных коврах!               
В бубен бьёт и танцует-поёт Кучерла!     7.02. 2016               

Катанда 

Бельё полощет девушка в реке -
две Катанды в логу меж пик сбегают.
Синит тайгу туман. На «Ермаке»*
матрос небесный в дудочку играет.            

Солнцу Чуйской степи

Ветер дверь отворял,
бился  ээзи в щель,*
я в молчанье дорог
безучастно  глядела.
Утром - солнце струится,
на лист – акварель.
А удоды поют,
и  ворона меж строгих подруг
села, греется - белая!

У кошар стая коршунов
кружит, в пыли
шкуру рвут. - Обойду,
“пир царей” не прерву я.
Горы в белых уборах.
Телята прошли,
красный бык « до» в рассвет
выдал, радость смакуя,
и черткиш* в синеву 
без ума салютует.

*Черткиш – саранча
*Ээзи -дух

Селу Мухор- Тархата

Кроме гор,В Тархате все куда-то бегут -
к свадьбам, рынку, стоянке - заботы, добыча.
Там отрезы в ходу, чай хорош и курут*,
и величие Азии жжёт вдохновенные лица.

Сон Востока и синего Тенгри* туман
крутобокая туча сеет в сизые склоны.
где мелькает журавль, где нелёгок сакман -
всё поёт о былом, сминает заслоны.

О  свободе - бугристая степь и у поймы трава,
И целует их ветер, и крушит отроги.
Облака - непрочитанной руны канва -
волокут свой багаж по окольной дороге.

*Курут – сыр
Тенгри - небо
 
 Горно-Алтайску

Горы кругом легли,
cиним  горлом  зовут.               
Ось и магнит земли –
хор белоснежных юрт.
К солнцу наперерез –
лебеди-облака,               
и бирюзу небес
гладит моя рука.
Там, меж скал и холмов, -
город морской звездой,
вдоль высотных домов
светел людской прибой.
Птахой  звенит кедрач,
склоны в багряный лес,               
сыплется карагач,
в желтых  берёзах всплеск.               
Там напоит  Майма.
Выше - туман разлит:               
это Катунь сама
строит воздушный скит.               
Тайны миров храня,
свой бесконечный сказ
дарит синяя даль,
горы - свет наших глаз.
       

Дождь на Октябрьской площади

Мокрый транспорт бежит скорее,
Дождь ливанул, водопад по стеклу.
Вихрь нордический пыль взметнул,
Кружит флюгер на Шпиле – рее,
Силой немеряной горд наверху.       

Над амальгамой раскиданных луж               
Пухнут зловещие сизые тучи,
В рельсах – аптека!.. Сознанье летуче,               
Молнией грани размыты,  тону!
Словно бы кто нижний мир развернул,   
Двойственна масса  бегущих фигур:

Белый парик в зазеркальном дыму -
Это ж Демидов спешит в Барнаул?
Если чей грех прогневил,  притянул…
Мчат и вельможи  в столичный аул –
Словно столетья служить присягнув!
Гром рокотнул  и виденье спугнул...

      Чемал      
  Посвящается В.Конькову

На экране в салоне кружилась «Ламбада»,            
и с плаката нам щурилась Дженнифер Лопес.
Я к Чемалу* стремилась, предвкушениям рада.
Мчались горы и волны мимо окон автобуса.

Патмос ждет за мостом, водопад  гидростанций,
сливы, яблоки дарит сад любой, огород.
Там рванет перекатами, в снег простраций,
к высям в зорях и грозах бродяжий народ.

Вышли, смотрим, а всюду - застывшие залпы
в фиолетовой дымке! И храмы считаем.
Кто-то рядом сказал: - Что швейцарские Альпы?
Видел я эти Альпы: им слабо до Алтая!
    *Чемал – муравейник (алт.)

      
       В альплагере
Высь. Глядим в голубые провалы размытий,
в крен и течь ледника, и в захлёст облаков.
Здесь недавно трясло, и в породе разбитой…
рваный стон пианино?  Нет, шелест веков.

Позови - не в кургане, с Актру не расслышу,
влажный воздух разрежен, мирское – ничто:
вон капустницу вихрь зашвырнул в эту крышу -
саркофагом ей лёд, как и тем, кто скользнул и …ушёл.

Оцепленье хребтов - чёрно-белое знамя
тех безумцев, что снова и выше взойдут.
Опоённых безмолвием, с грустью познанья
принимает долина, где, кажется, ждут.
                2005
Бабырган 
Есть гора Бабырган, значит «Воин-Летяга».
Первым гостя встречая, открывает Алтай.
Но, как сфинкс безголовый, лапы вытягивая,   
Прячет клады Чингиса, о том не болтай.
Где шаман, пролетая, тропинки запутал, 
Ночью скальные выси белил снегопад.
А в долине горит рыжей осени купол,
И хлопочет земля, и гремит Чуйский тракт.
Караваны с товаром, кровь истории, слезы
От войны и манкуртов*-дельцов, подлецов
Бабырган молчалив, но, при молниях-грозах   
Может камень предателю бросить в лицо.
Тракт уводит в безбрежное горное море,
Синей Мекки алтайской, из синих цепей.
И туристам, гостям  до Китая, Монголии
Бабырган и предскажет погоду, в Майме.               


     К Мультинскому озеру             

Вдоль по Уймону стелют сны иван-чаи и водосборы,
зонтиков сныти белый вихрь, память о прошлых битвах, крови.
Льды золотятся над хребтами, солнце целует, грея их,
на перевалах гладим сами зелень мизинчиков у пихт.

Весь дол умыт и бодро пахнет хвойной, фиалковой росой.
Дождь обложной вот-вот шарахнет, и счастье срезано косой:
под рюкзаком подъём и спуск - в грязь и ручьи,  колеи, кочки.
Вдруг вездеход - прошел в Мульту, а мы опять на пятой точке.               

Карты вещали: шесть бродов, ночь над тайгой, а их уж восемь!               
Рьяный турист на все готов, но духи тьмы на дно уносят…
Друга спасёт бесстрашный друг! Снова бросок! За полночь видно,
как через спящий перевал звон озера брызжет!

Так изливается ледник. В шумных накатах бьются волны,
песня, костер и зверя крик (по склонам кордоны).
Слава огню - он дарит жизнь даже у льдов озер хребтовых!
Солнечный свет и наш турист не знают заслонов.

Сплав по Чарышу

в горной щели, меж глыбами бросит речная мощь,
"чайники" мчат за рыбами, в катамаранах дрожь!
Веслами дружно табаня, в бучу летит народ,             
слепнет, хватая ртами  плети бешеных вод!

женские визги: Боже, только не лбом да в бом!
Дух реки, будь же добрый, вынеси нас живьем!..
сплавщик в команде - сила на повороте крутом:
-Раз донесло до шиверы, то еще поживем!

скоро с рафтом акулой сели в сети реки.
шепчет река: уснули б, чарами тянет зрачки.
скалы в желтой акации, ягодой солнце скользит...
меркнет закатный абрис в горно-таежный вид.
Выше - избушка, слышим... - Ангельский смех ??

В ус усмехаются водники: - Ночью нечиста тайга!
Берег спасёт, чай  смородинный, знанье себя  и врага:
Всё, что тут сводит с ума - это алмысов игра.

Золотое озеро

К Артыбашу спешат за отрядом отряд,
Словно птицы, что влюбляются сразу.
У огромного озера  свой лад и склад,
Водопады гремят и гитары, и сказы.

Гриву черной горы подсветила луна,
И Телецкое пышет молочным туманом.
Дремлют кедры, и звучно гуляет волна,
мы поём у костров, ходим за табунами.
Шутят, бродят друзья, искры к звездам летят,
А ступени - к причалу по склону.
Днем, пока тучи спят, не насытится взгляд
Синегорьем  с подножьем зелёным.

Рвется водный стеклярус в хвосте катерка,
И колышется в мареве горная воля.
Золотое, пока! – загрустила строка,
ведь сердца в расставании рвутся навдое   
 
Чемальская

Сливовый сад в цвету
увы, не застала,
от скал, где гремит Катунь, 
в июле бежала.            
Сердце моё, не плачь,
будет и день удач.
Лети между скал, краёв,
сердце моё.
Спелые сливы ждут,
падая в траву,
но хлипким  мостком иду,
над пропастью таю.
Если  б  ты шёл за мной,
но там созерцаешь
сливовый рай земной...
- Меня потеряешь!
Сердце моё, не плачь,
где-то твой день удач.
Лишь горный  магнит  зовёт
сердце моё.    

***         

- «Третий глаз», отворись и гляди пошире!               
Среди мора ищу неведомый знак и звук:   
Интуиции море, познания – в штиле,               
Лунной тропки нет или страхующих рук.               
Сердце машет за улетающей стаей             
Над океанской зыбью; гул, трепет невежд.   
Что там, корабль? Вперёд! Но взор застилает               
Сбоку упавшая тень соседских надежд.      
Новый виток в пустоту, дальше от брата!
И в разлив сонаты сфер цветущих смотрю! 
вечность огромна - без края, зла, утраты.   
Рокот тёмного моря по аорте ловлю.


         




Рецензии
Правила для того и существуют, чтобы в них были исключения. Мне лично было удобно читать. А стихи совсем другие, чем ваши рассказы. Какая-то в них грусть, горечь.

Светлана Храмушина   13.10.2016 17:39     Заявить о нарушении
А надо ли солнцем быть над Вселенной?
Достаточно душу одну отогреть
И радостью стать бескрайней, глубинной,
От которой так хочется петь.

Светлана Храмушина   13.10.2016 17:49   Заявить о нарушении
Спасибо!При прочтении жизни эти чувства неизбежно превалируют над плюсовыми.

Надежда Митягина   31.03.2017 18:26   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.