Ля-минор

Притёрлись дни – костяшки домино,  немой голец -  игрец не хуже прочих,  а  нота-жизнь в кантате ля-минор на рупь дороже и на миг короче. Пока кэп немо ладит батискаф,  белугой жизнь ревёт: «не виновата!»,  переходя  с дисконта на дискант классически поставленного мата.
Морские волки жёлтых субмарин,  вы знали толк в стихах  и  поросятах,  как жаль, что не открыли «замирин» в шести-семи и прочая  десятых.

Мизгирь –  к письму ...
Дойдя до точки ру,  строчу как швец, как будто кто-то просит. По лозам вен вливаюсь в "хванчкару" созревшими «за здравие» и «прозит».

Ответа жду на  "как дела,  родной?",  и от  своей настырности  неловко. Серебряною денежкой на дно уходит неизвестная подлодка. 
Она врастает брюхом в  донный ил с безумною надеждою вернуться. Из зёрен слов,  что ты не проронил,  растут стихи -  летающие блюдца. Звеня «тень-тень»,  посудины  дрожат,  опутанные нитями тумана,  а буковки-команды салажат на палубе не носят «наримана». И всё бы ничего  глядеть на них от золотой каёмки до рассвета,  вдыхать одно молчанье на двоих,  но мне, увы, отказано и в этом. 

И стискивая  в пальцах тишину до  хруста, словно стилус Каллиопа,  за  скользкие рога  хватаю гну- болезную надежду-антилопу.

Ничья вина,  что  чудо не сбылось,  китёнка - счастье выплесну немея,  плыви, малыш, держи  земную ось,  и не зачахнет  лунная камея. Прости  за  рвань подоблачной канвы,  за небеса  заштопанные  втуне,  слова не те,  мотивы не новы,  и боль не  зашептать мне, как  ведунье.

Не смей сдаваться, слышишь,  белый Кит, на радость загребущего планктона,  Господь тебя спаси и сохрани среди страстей кровавых и картонных.

Когда слова – твой бог и абсолют, то лишние – обуза для поэта, но тем, кого я помню и люблю, сегодня лишний раз твержу об этом.


22.01.15