Два медальона шестая глава Откровения

В тот светлый день во всем была удача—
Зачет по сопромату, модный диск.
И правильно отсчитанная сдача.
Но главное — билет на «Обелиск».
               
Спектакль такой, что посмотреть тот мюзикл
Почтет за счастье каждый меломан.
Любимый батник… В тон ему картузик.
Ну, а на шею — этот талисман.
               
Довольна Таня: будут все в отпаде.
На батничке старинный медальон.
Хотя и попадет от бабы Нади,
Что нанесен реликвиям урон.

Знакомый зал… Народу в зале уйма.
А до спектакля уж рукой подать.
И занавес, изученный до дюйма,
Скрывает то, что призван он скрывать.
               
Свет гаснет…Темнота…
                Звучат фанфары…
Вдруг топот ног...  Хлопок издалека...
На сцене луч, как свет машинной фары,
Включает чья-то дерзкая рука.
               
А вслед за тем свет вспыхивает в зале.
Как нестерпимо!..  В миллионы ватт!..
Как будто бы не здесь, а на экране.
И слово непривычное —  захват!

За что?.. Зачем? И кто все эти люди?
В ответ лишь окрик громкий:
                «Всем сидеть!
Что делать дальше, это мы обсудим.
Не двигаться, сказал! Иначе смерть!»
               
И словно бы гвоздями прибивали
Людей к сиденьям грубые слова.
Но многие пока еще не знали,
Что на войне – война всегда права.
               
Не прибегая к святости Закона,
Был прав сильнейший.
                Как на той войне!
И стал столичный зал военной зоной,
Почти такой, как там, в самой Чечне.

Взбесилось время… Побежало круто…
И закрутило миру дикий пас,
Который вышел, вроде, ниоткуда,
А вот ударил… И никто не спас.
               
Боевики! Чечня! Захват в столице!
Чего хотят?..  Чтоб вывели солдат.
Тогда война должна остановиться,
Тогда, мол, не пойдет на брата брат.
               
И безысходность разлилась по залу:
«Россия на такое не пойдет».
Но только б сразу это не сказали.
Пусть смерть
            в зарядах страшных подождет.
               
 А смерти было несказанно много.
На каждом террористе! Сверху вниз!
И на подругах их в одеждах строгих
Не то монахинь, а не то актрис.
               
Но автоматы, не шутя, держали,
И смерть не зря таили на часах.
И не было страшнее в этом зале
Тех женщин в смертоносных поясах.
               
Кого-то приводили... Уводили...
Перемещали, целя автомат...
А что же было там, в реальном мире?
Чем для страны стал
                страшный тот захват?
               
Вопрос стучал настойчиво, упрямо.
Стучал в старинный прямо медальон.
Стучал он в сердце не одной Татьяны,
И множился, как колокольный звон.
               
И налетал в пылу на что попало,
Срывался вниз, пугаясь взгляда тех,
Кто охранял все выходы из зала,
Кто был главнее, больше,
                выше всех.

Устав от неизвестности и страха,
Решила Таня бросить этот вздор —
Не думать ни о казнях, ни о плахах...
Вдруг чей-то взгляд…
                Как выстрелом в упор.
               
Настойчивый, тревожный и горячий,
Из мира грез тянул ее назад.
И мысли ход был начисто утрачен.
Но что он?..  И откуда этот взгляд?
               
Кто мог смотреть на Таню так открыто?
Кому она в кошмаре том нужна?..
Смотрела та, что в поясе шахида,
И чье лицо скрывала паранджа.
               
Или чадра?..  В тех тонкостях востока
Татьяна не особенно сильна.
Но эта женщина — сама тревога,
Само страданье и сама война —
               
Смотрела пристально, не отрываясь,
На потускневший Танин медальон,
Как будто бы она соприкасалась
С пророчеством и таинством времен.
               
Но вот, кивнув кому-то в отдаленье,
Сказала что-то… Что — не разобрать.
И, превратив уверенность в движенье,
Вдруг взглядом приказала Тане встать.
               
И та – ослушаться  ее не смея,
Сжав руки на груди, пошла вперед.
От ужаса и страха холодея,
Не понимала – с кем? куда идет?
               
Фойе… Сверкают зеркала и лампы.
Захват – он там, в том зале, за спиной.
Оскалилась война концертной рампой,
 А  здесь, похоже, мир совсем иной.
               
И даже женщина в чадре другая,
Хоть пистолет при ней и рой гранат...
И очертанья времени меняя,
Светлеет непреклонный прежде взгляд.
               
Теперь пора настала объясниться.
Их встреча — не виденье, не обман.
Но что же видит?..  Может, Тане снится,
Что есть другой такой же талисман?
               
И, оттолкнувшись от холодной стенки,
Вперед шагнула… Это был не сон.
Лежал в ладони молодой чеченки
Украшенный рубином медальон.
               
А где же Танин? Он лежит на сердце
И повторяет сердца частый стук.
А тот, другой —
                живым и быстрым скерцо
Звучит в соединенье смуглых рук.
               
Нет, не могла Татьяна ошибиться:
Летящий контур сердца и рубин
Лишь в зеркале могли так повториться,
Как будто это — медальон один.
               
Хоть и живет сейчас в двух измереньях.
На совершенно разных полюсах.
На двух планетах,
                в двух враждебных семьях,
В двух юных ненавидящих сердцах.
               
Нет, сходство медальонов не случайно,
Как не случаен нынешний захват.
Скрывается в том общая их тайна
Далеких дней, печалей и утрат.
               
Но что таится в этом?.. Что таилось?
Ответа нет… Лишь слезы на глазах.
И что, скажите, люди, изменилось?
Да изменилось ли?.. Все тот же страх.
               
Все те же лица в камуфляжных масках,
Застывший хаос, ледяной испуг.
И килограммы смерти в черных связках.
И окольцованный смертями круг.

Две девушки стояли в коридоре.
Налево взгляд, потом направо взгляд.
И жест рукой, как точка в жарком споре:
Вперед нельзя, но и нельзя — назад.
               
Глаза смотрели искренне и странно,
И ткань чадры истаяла в туман.
«Скажи мне, как зовут тебя?»
                «Татьяна».
 «Я правнучка Марии… Я — Зорган.
               
 Мы сестры…
                Можно на слово не верить,
 Но правдой будет этот медальон.
 Поможет все узнать и все проверить,
 И, стало быть, спасти поможет он.
               
 Давно все было… Как давно все было!
 Война и смерть, и ссылка в край чужой.
 Там бабушка и встретила Марию,
 Подругою ей стала, и сестрой.
               
 Пусть обо мне ты ничего не знаешь,
 Не слышала в семье своей… Но я
 Все знаю… Знаю, Таня… Понимаешь,
 Моя ты не родная, но сестра…»
               
«Зачем ты здесь?»
                «Ах, да! Я террористка!
Отец убит… Убиты мать и брат…»
«Боевики?..» --  «О, нет! Была зачистка.
Село бомбили… В дом попал снаряд».
               
«Но так нельзя! Здесь мирные все люди.
Здесь президентов нет и нет солдат,
Ведь зритель не карает и не судит,
И в войнах страшных он не виноват!»
               
Был этот разговор внезапно прерван.
Красивый парень, но чужой и злой,
Весь на эмоциях и весь на нервах,
Кивнул на зал — иди, мол, тут не стой.

Вернулась в зал...
                Будь проклято то место!
Что там история семьи гласит?
Ах, вот что!.. Жили две сестры-невесты.
Веками сотканный дворянский быт.
               
Московский старый дом, свои каноны.
Визиты в свет, гаданья при свечах.
А к Рождеству — в подарок медальоны.
Ну, а потом?.. Потом вселенский крах.
               
И вспомнились, предстали перед Таней
Рассказы строгой бабушки Надин
О матери своей — княжне Татьяне.
И о сестре ее… Вот лишь один.
               
В гражданскую то было, в Петрограде,
Куда сестер забросила война.
Когда за пайку хлеба, Христа ради,
Готовы были заплатить сполна
               
Работой трудной, кротостью сиделки,
Стараньем няньки, стиркою белья.
И на часах от боли выли стрелки,
Отсчитывая беды февраля.
               
А тут внезапно Марья захворала.
В жару лежала, бредила… В три дня
Истаяла, совсем бесплотной стала.
Во всех страданьях лишь себя виня,
               
Татьяна неотступно и безмерно
Молилась, призывая в помощь ту,
Что каждому из нас несет спасенье,
Надежду дарит, веру, красоту.
               
И Божья Матерь вновь опорой стала.
А может, Таня в том ей помогла?
Пришел тот день, когда Мария встала
И до окна подвального дошла.
               
Не сразу, правда, тихо, с передышкой.
Теперь бы надо ей медовый взвар.
Что там в печи, за жестяной задвижкой?
Готов ли к чаю медный самовар?
               
Нет ничего… Ни меда и ни хлеба,
Картошки нет и горсточки пшена.
А за окошком вдаль летело небо,
И голосила голодом война.

Глаза сухие… Выплаканы слезы.
И как хватило сил?..  А бед не счесть!
Смерть близких, голод, нищета, морозы.
И будет ли когда благая весть?
               
 Теперь вот Маша… Что, о Боже правый,
 Что делать ей? И как спасти сестру?
 Когда ж он кончится, тот пир кровавый,
 Что уничтожил дом, родных, семью?
               
Но нет, отчаиваться так совсем негоже.
И тихо, не тревожа Машин сон,
Идет Татьяна к тайничку в рогожах
И достает заветный медальон.
               
Закутавшись в платок, прикрыла дверцы
В подвал холодный, как в холодный склеп.
Теперь в трактир. Вдоль сада, к иноверцу,
Который вещи брал в обмен на хлеб.

Трактир гулял… Пел песни про свободу
И тусклой лампой освещал порог.
И обещал российскому народу
Все и без меры — дайте только срок.
               
В разгул шагнула… И за дверью стала,
Высматривая, где же сам Ахмат?
А за столом компания гуляла
Веселых и подвыпивших солдат.
               
Хозяин вышел, черн, как головешка.
Кивнул… Задался взглядом —
                с чем пришла?
А за столом шел спор: орел иль решка.
Тут командир их встал из-за стола.
               
Навис, качаясь: «Это что за краля?
А в ручке что? Отдашь иль силой взять?
Никак, тут золотишко… Где украла?
А может, с нами хочешь погулять?»
               
Ахмат — в защиту. Мол, остынь немного.
За делом эта девушка пришла.
Иди к своим, а сироту не трогай:
Не кралую – свою вещь принесла.
               
«Свою? Так, стало быть, она буржуйка?
Враждебный нам, рабочим, элемент?
Ну, так теперь хлеб с лебедой пожуй-ка.
Небось, ни шляпок вам теперь, ни лент?
               
А эту вещь мы у тебя изымем.
На пользу голодающим… Сполна…
Давай, черкес, вытаскивай бутыли
Да наливай скорее нам вина!..»
   
Домой вернулась — не своя от горя.
Прошла за ширму, села у окна.
А за окном метель, с зимою споря,
Мела окрест…  Мела,  мела,  мела...
               
Вдруг кто-то в дверь, как стукнул
                ненароком.
А вскоре повторился этот стук.
Привстала, крикнула в испуге:
                «Кто там?»
«Свои!..»  И улетучился испуг.
               
Открыла… Запорошенный весь снегом
Ахмат стоял, нахмурив криво бровь.
Шагнул вперед, затаскивая следом
Баул огромный, красный, словно кровь.
               
«Насылу атыскал!.. Зараза-вьюга
Дарожэк замэла па самый край.
Дэржы... Пайду... А то тэрай старуха
Мынэ, шайтан… И эта прынымай!..»
               
Присела на скамью… Рыданья душат.
В руках подарок мамин — медальон.
«А там, в баул, там всо, что будэш кушат.
Здорова буд…»  И вышел скоро вон...


***               
Пошло ли время вспять?
                Возможно ль это?
Татьяна здесь — и в то же время там.
И рвется из забвенья прямо к свету
Лицо Марии… И лицо Зорган.
               
Все так… Война забвенья не прощает.
Соединение живых сердец
Трагедию народов предваряет,
А может, той трагедии конец
               
Несет в себе?.. Натянут нерв до звона.
И как нам это все предугадать?
Надеяться на торжество Закона?
А может, как и встарь, на Божью Мать?

... На третий оборот пошло светило.
А в зале та же стынь и дрожь ночей.
Хотя кого-то, вроде, отпустили.
Теперь настала очередь детей.
               
Тот «добрый жест»
               какой ценой измерить?
И как ребенка оторвать, Бог мой,
От матери его?.. Кому же верить?
Такой великий и такой простой
               
Был выбор… Только гений Рафаэля
Ту жертву мог в веках запечатлеть,
Когда, от неизвестности немея,
Детей вверяли той, чье имя Смерть!
               
Детей вела Зорган… Лицо открыто.
В руках чистейшей белизны платок.
И что в ней оставалось от шахида?
Скорей, войной оторванный листок
               
Она была…Чудовищным ненастьем
Заброшена в тот злой водоворот,
Который закрутили те, у власти,
А не Зорган и не ее народ.
               
Замыслили войну себе в угоду
Правители всех кланов и мастей.
А что досталось бедному народу –
Боль, нищета и хоровод смертей?
               
Как странно и отчаянно похожи
Строители кровавых баррикад,
Что встали меж народами…
                И что же,
Опять в войне никто не виноват?
               
Здесь боги ни при чем. Гораздо ближе
Те люди, кем придумана война.
Зорган — с детьми.
                А Таня здесь, и слышит
Все то, что знать, похоже, не должна.
               
Все близится к концу… Вернули миру
Великое сокровище — детей.
Теперь настрой, поэт, святую лиру,
Чтобы оплакать смертный час людей.
               
Всех!.. И заложников, и террористов,
Попавших в политический цейтнот.
В капкан войны и силовых министров,
Решившихся на этот страшный ход.
               
Когда и где еще во имя жизни
Жизнь загоняли в гибельный наркоз?
В смертельный сон!
                В блистательную призму
Имперской правды и народных слез!
               
Довольно!..  Нет мучительнее доли.
Не смертным воспевать тот пантеон.
Кровавый сгусток гнева, зла и боли,
Умноженный на всепланетный стон.
               
Свершилось быстро все.
                В мгновенье ока.
Атака смерти... Газа и огня…
И пусть твердят теперь, что так жестоко
Освобождать заложников нельзя.
               
Слова излишни… Всех «освободили».
Кого на жизнь.  А остальных – на смерть.
И лихо телекамеры плодили
Нам те места, что лучше не смотреть.
               
Но помнить будем до скончанья века
Последний час двух девушек-сестер,
Застывших рядом…
                Образ человека,
Поднявшего старинный медальон,
               
Не врезался мне в память так уж зримо.
...Экран закрыла легкая чадра,
Как эпилог несбывшегося мира,
Как символ смертоносного костра.