еще одна элегия для Д. Воденникова

Он говорит: «Я понял однажды и принял, как истину, что абсолютно каждый: и молодой солдат, умирающий на поле боя от ран, и ветеран, умирающий в старости от инсульта, и какая-нибудь чернокожая женщина, последовательница культа вуду, угасающая от лейкемии, и трехлетняя девочка в России, прозрачная кожа нежнее пушка мимозы, сгорающая от инфекционного туберкулеза,- все они, обитавшие раньше в лачугах, домах или многоэтажках, узнают о себе нечто очень важное в самый первый момент смерти. И это знание, словно марка письму в конверте, придает законченность и значение всему пережитому».

Он говорит, что сперва, впадая в кому, бредешь по пустыне посмертия, утопая примерно на треть тела, которого, впрочем, нет, в некоем войлоке. Пытаешься не смотреть вверх, но не можешь, поскольку безглаз, и у взора теперь нет век, чтоб закрыться спасительной пеленой.

Он говорит: «Тогда надо мной всходили вроде небесных светил лица живых и умерших, всех тех, кого я знал и любил, и каждое было словно бы светлый овал. Я молился на эти лица, и страх отступал.»

Он говорит, что слышал их быстрые голоса, глядел им в глаза, но потом перед ним возникла черта, пограничная полоса, за которой не виден цвет и не слышен глагол, и, якобы, он тогда и эту черту перешел.

Там, за чертой все его мысли представлялись в виде чисел и формул, а чувства его  и дела – как предметы простейших форм и даже как абстрактные светлые пятна. Впрочем, тут его речь становится вовсе невнятна.

Он говорит напоследок: «Затем наступил хэппи энд. И взамен слабой веры в бессмертье я приобрёл нерушимую веру в момент смерти».


Рецензии