Письмо Марине

Всему под небом есть место – 
и предателю, и насильнику,
и убийце. А вот эстету – нет!
Марина Цветаева

А мы – Леонтьева и Тютчева
Сумбурные ученики…
Георгий Иванов

Когда все пишется на небесах,
То разговор наш, видно, изначально
Определен был на твоих часах –
Елабужских –  недобрых и печальных.

На электронном башенном табло
Моих часов  означен день...  К добру ли
Твое письмо на чистый стол легло -
Осколком угодившей в сердце пули.

Спрошу я: но зачем? Зачем на мой?
Да мало ли столов на белом свете!
Оставь письмо… И над душой не стой.
Прочту его и, может быть, отвечу.

Всему под небесами место есть –
Предателю, насильнику, убийце.
Гордыню воспеваешь ты и месть.
И лишь эстета осуждаешь,  жрица.

И лишь эстету веры не даешь,
Его ты не считаешь в мире этом.
Он – ноль, он  исключение, он  ложь.
Он призрак, умирающий с рассветом.

А если он поэт?.. И красотой,
Теплом и миром грешный мир спасает?
Бросать в него проклятия постой.
Кто прав из вас  и Бог, поди, не знает.

И разве слово тёплое порой
Не заменяет сухаря ржаного?
Как ты могла оставить за чертой
Всё то, что пережить могла бы снова?
               
Тебя простили все… И ты – прости.
Зла не держи из тех призывных весей.
Нам всем там быть, нам всем туда идти,
Ведь человеку мир без смерти тесен.

Тебя простили все… И ты – прости.
Согласна я… Останься царь-девицей.
Но не смотри ты так… Не засть пути.
Дай к доброму на свете приклониться.

Дай насладиться кружевным стихом.
Не отправляй меня до срока в Лету.
Нет никого… Остались мы вдвоем.
Я все скажу…  Не женщине – поэту.

Во веки слава пламенной руке!
Какие стрелы в мир она бросала.
И в утлом одиноком челноке
Как весело ветрами заправляла.

Руке той неизбывной жить и жить…
Зачем строка вдруг завязалась в узел?
Чего ты не могла себе простить?
И вот уж фартук стал тебе не нужен.

Оговорилась… Фартук… Ты –  Поэт.
Оставим фартуки вдовцам, острогу.
Торопишь ты… Пока придет рассвет,
Поговорить нам предстоит о многом.

Пришла  спросить – любима? прощена?
Сполна!.. Стихи твои весь мир читает.
Вот видишь, книга… И бокал вина.
Пригубь и расскажи мне все…
                Не знаю,

Зачем мне это...   Разозлил твой крик,
Твой плач, твоя анафема эстету.
Твой облик вдруг нечаянно возник.
Но я опять – не женщине… Поэту.
               
Досаду вижу… Ты всегда была
Не матерью, не светлым тихим домом.
И лишь одно вершила у стола –
Тетрадь сжигала беспощадным словом.

И не у дел оказывался нож,
Хлеб не всегда водился в этом доме.
Был страх и голод…  Это всё не ложь.
Я тоже дом бросала на изломе.

Спешила в путь, чтоб накормить детей,
Одеть, обуть, утешить в детском горе.
Не оставляла на чужих людей.
Была я только женщиной… И в споре

С тобой едва ль на это соглашусь –
Опустошить свой дом…
                Вот так.  До срока.
И оправдать поэзией страшусь
Любое зло… Пусть даже от пророка.

Сожму в ладони ломаный пятак…
Не предлагай мне страсти в амулеты!
Но что ж ты плачешь? Ведь я, право, так,
Без умысла…   А хочешь, бабье лето

Тебе свое, Марина, подарю?
Так получилось… Изменилась мода.
И женщины в угоду сентябрю
Уже не шьют серебряные оды.

И только я – ленивица, поди –
Свой стих от серебра не отрываю.
Хоть платье лета уж тесно в груди,
Не перешью его… И только с краю

Чуть-чуть заветным словом подколю,
Чтоб было на тебя, Марина, впору.
Ведь я тебя по-прежнему люблю.
Наперекор бездушным разговорам,

Всем слухам, откровеньям и судьбе
Серебряный твой век ношу у сердца.
И даже, может быть, назло тебе –
Отступнице…
                Ну, всё, теперь проверьте

Свои часы, бессмертная Лилит.
Раздвиньте шторы… Утро на пороге.
Смотри, Марина, как звезда летит,
Указывая путнику дорогу.

И в пику всем лихим и трудным дням,
(Как много их у женщин и поэтов!)
Мы сверим жизнь по утренним часам
И разрешим блаженствовать эстетам.

Горячий Ключ