Интернациональное 3

К книге "Не одна во поле..."
Витька Дмитриев свободно шастает по цеху: он свободный художник. Если хотите, я ему завидую. Ему очень идёт его рабочий беретик, очки, – Шрайбикус наш. На второй разряд сдал слеготца, на третий уже замахивается, а ведь прошло еще месяца четыре, как мы объявились с ним в ремонтно-механическом. А я, похоже, застряну на малышке «строгальном» своём. Пыхчу над рессорами, и не столько думаю о работе, сколько погружен в созерцание голубых искр из-под резца и вязко и медленно выплывающих стружек: всегда жалко, что малахитовое и каштановое сияние их гаснет, артистизм и пластика покидают волшебные завитки, и они превращаются в жёсткие и бесцветные безделушки…
– Пойдем, Коль, там Коренблюм вытворяет что-то, – одноклассник кивает головой в сторону широченного старого и исшарпанного стола в углу цеха, где гудят над чем-то мужики. Спиной ко мне – фигура соседа по дому Бориса  Коренблюма, манипулирующего руками над столом, остро пропахшим металлической пылью.
Мы с Витькой присоединяемся к отдыхающим токарям, строгальщикам, кузнецам, слесарям и фрезеровщикам.
– Рассыпайте домино по столу. Переворачивайте доминушки. Я глядеть не буду.
Фрезеровщик Валька как-то поспешно и неловко возится с костяшками домино.
– Готово! – говорит наконец он, и костистое и высокое тело соседа разворачивается в сторону стола.
– Показывайте на любую, а я буду отгадывать, на сколько  тянет!
Кузнец Церковников тяжёлой дланью, испещрённой чёрными оспинами, указывает на одну из костяшек.
Коренблюм залазит ладонью под стол и некоторое время бережно ощупывает то место, над которым и возлежит указанная доминушка.
– Три-четыре! – небрежно бросает он. И кузнец восхищённо ахает, открывая «карту»: – Она, родная! Она и есть.
– Шесть-один! – и опять мужики удивлённо и одновременно радостно вздыхают.
Стол, наконец, пустеет, загадок больше нет. Кто-то пытается заглянуть под столешницу, но над ним откровенно смеются. В возбуждённом недоумении, чеша голову, мужики расходятся…
…Квартира Коренблюма – как ароматная и рассыпанная по всем углам махорка: всё во вкусном беспорядке: висящий на стене золотистый  «сакс», таинственное фортепиано в углу, в деревянных рамочках на бархатках – значки, точёные фигурки из корней дерева, лосиные рога, невиданные для меня картины, инструментами заваленный стол, книги на дешёвых полках, в серванте, на шкафах… Неправильно всё здесь и интересно. 
Мал еще. И ни разу не удаётся заговорить с волосатым, худым, всегда куда-то стремящимся соседом со странной такой для меня тогда фамилией – Коренблюм…
Еще раз вижу его в вагоне рабочего поезда, ведомого мотовозом по старой узкоколейке. Густой запах солярки, бензина, фуфаек, табака, резины, то холодного, то тёплого дерева. Обкатанные мужицкими задами до блеска лавки по углам, узкий столик, закреплённый на полу… Деревянные дряхлые вагончики трясёт, шатает из стороны в сторону – нам, подросткам, страшновато. Удары колёс на стыках чувствуешь физически, как будто сам сидишь на  чем-то необыкновенно твёрдом. Мужики-лесорубы привыкли. Вагон заполнен папиросным дымом. В проходе между лавками стоит «фокусник» Коренблюм и чёрт знает что вытворяет с колодой карт. Сейчас я бы сравнил его с булгаковским героем из известного романа. Но далека от меня еще институтская общага с промасленным томиком «Мастера и Маргариты»…  Карты как-то приятно и успокаивающе потрескивают  в его ладонях, журчат, текут и перетекают, шуршат между пальцами. Мужики все подались к проходу, а сам картёжник уже встал самозабвенно на колено на грязном полу. Горячо и торопливо что-то объясняет рабочим, и ворожба продолжается: карты вынимаются из сапог работяг, из-за засаленных кепок, из прожженных карманов, рукавов…