Интернациональное 2

Новое к "Не одна во поле..."

Наши подъезды – Союз ССР в миниатюре: украинцы, белорусы, евреи, русские, татары, прибалты, цыгане. А временами, особенно летом, прибывают десанты из братских республик. Тогда интернациональный котёл даёт перегрев, с плавкой общности под названием «советский народ» случаются сбои.
– Чурки! – орёт в сторону приехавших азербайджанцев могутный Эдик Куприенко, водила со стажем. Трясёт волосатой ручищей, грозит. Дело происходит на стадионе. В День строителя он забит под завязку – яблоку негде упасть. Падают разве бутылки из-под лимонада, а больше из-под пива и водки. Шустрые мальчишки тут же подхватывают их и убегают продать. Даже ссорятся из-за добычи: за сданную тару можно купить мороженого и горячих пончиков с мясом, или лимонаду холодненького…
Эдика пытаются ублажить, оттащить, но он долго не угомонится.
– Во, что сделали… – Славка Бойцов задирает рубаху и являет мне кроваво-синеватые полосы на спине. – И чо суки делают: бьют цепями, арматурой, а ещё на резину гайки с болтами присобачили и хреначат нас по спинам. Мы бежим по висячке, а они догонят и – по хребтине. Я улыбаюсь невольно, представляя, как «догоняют» обезноженного вовсе, почти парализованного Славку. И почему-то весело представляю солгинскую разрозненную и насмерть перепуганную команду после короткой и бесславной схватки в местной кафешке… Вылетали из неё с разодранными рубашками штанами в грязь и пыль, перебирали четырьмя точками и с ужасом разбегались по прибрежным зарослям и подвесному мосту (этим меньше повезло). И мне нисколько не обидно за нашу бесславную армию мстителей и «хранителей» родовой идентичности. Никакого враждебного чувства к «арикам» у меня нет.
Но на следующие танцы мы «одессой» (так называют наш район четырехэтажки и двух пятиэтажек) упаковываемся «оружием» разного достоинства выше крыши, забиваем им коляски мотоциклов и отправляемся на танцы. Надеемся на поддержку «байбузенковских» и «красноармейских», как самых ближних к  нам и дружественных группировок. Слава богу, металлические пруты так и не пошли тогда в ход, а меня выручили от выволочки хорошей сами же «чурки». Встали вокруг меня кольцом, и не дали особо жаждущим наказания и крови проучить меня…
Возле нашей «Одессы» был пляж – излюбленное место купания солгарей. Раньше тут была плотина, и перед ней глубина реки достигала нескольких метров. А  из этой тихой и глубокой чаши вода вырывалась мощным порогом, и мы очень любили, раскинув руки по воде, на животе или спинке, прокатиться вниз по порогу, не боясь ободрать пузо о каменюгу. И рыбалка по ночам была тут же неплохая. А тёмными позднеиюльскими или августовскими вечерами, когда тепло застаивалось и чернота вечера или ночи скрывала, мы устраивали купание в черных безднах омута голышом, а маленькие девчонки подглядывали из-за сараек и хихикали.
И вот я слышу, как строители-азербайджанцы волнуются. Показывают в сторону реки: Али! Али!
Напротив нырялки, в самом рискованном месте, машет руками, окунается головой в воду один из них, как оказалось потом, самый молодой. Я, не раздумывая, бросаюсь в воду и плыву к нырялке, с другого берега бросается на помощь Сережка Окатов.
– Я сверху тащу, ты ныряй к ногам! – кричит мне Сережка по праву старшинства. Я ныряю и выталкиваю Али из воды, Сережка подхватывает его под мышки…
На песке только видно, что у несчастного свело ноги: они как деревянные. Их разминают, колют чем-то. Сережка прыгает в воду и плывет к своему берегу, я скоро ухожу домой: завтра мне день рождения…
Каково же было мой удивление, когда утром в дверь постучали и мою прихожую заполнили человек семь-восемь  азербайджанцев. В руках у них были фрукты и ящик с «маленькими» столичной водки.
Скоро комната наполнилась гулом русских и азербайджанских голосов. Спасённый, Алик, ни черта не понимал в русском, не мог связать двух слов. Был он из какой-то глухой деревушки в горах. Переводили бакинские студенты. Скоро мы поднимали стопки за «дружбу народов», за «спасителя Николая» (Сергея они не могли в тот день найти), «за спасённого и новорождённого Алика», «за русскую и азербайджанскую литературу», «за Алишера Навои и Николая Рубцова»… Кончилась дружеская попойка братанием, песнями народов СССР, учебе Алика русским матюгам…
Приезжие держались крепко друг за друга, в обиду своих не давали, действовали сплочённо, зачинщиками конфликтов никогда не были. Но обидчикам не спускали. И мне здорово помог в далёкий тот вечер мой спасённый безъязыкий Алик…

Легче было с белорусами. Свою неистовую любовь к «Песнярам» мы легко перенесли на их строительную команду и так же легко персонифицировали их в мулявиных и борткевичей…
Мы легко мирились с тем, что русые головы хлопцев из Полесья нередко лежали на плечах наших «одесских» подруг, что они вольно являлись в наши пенаты и уводили под ручки наших олек и людок, маринок и танек на танцы жаркими июльскими вечерами. Нередко и нас самих можно было увидеть идущими в обнимку с братьями-белорусами, распевающими во всё горло очередной хит «Песняров». «Косил Ясь конюшину!» – мощно неслось по улице Набережной. Но ещё больше мы любили на автобусной, полуразрушенной остановке предаваться лирике, петь вполголоса «Олесю», «Веронику», «Александрию»… А уж проводы бульбашей на родину расцвечивались полным репертуаром великих «Песняров»! Тут и хочется воскликнуть вслед за Рубцовым: «Славное время! Души моей лучшие годы!»

…Доучивал меня играть на ударной установке высокий, тонкоперстный аккордеонист Хвалей, золотозубый; или хмурый, или с дежурной улыбкой на устах. Выпить не дурак. Учился я в школе, спиртного в рот не брал, а вот басист, второгодник и мой одноклассник до восьмого класса, Витька Старовойтов, шпанистый рокер, уже знал вкус вина. Тумбочка Хвалея на репетициях время от времени хлопала дверцей, и это помогало Валентину Андреевичу терпеть нас. Аккордеонистом он был отменным, все концерты проходили с его участием, а возиться с нами желанием не горел.
И вот наступает дебют нашего выступления на танцах. Знали мы всего несколько песен. Кисло начали с каких-то инструментальных вещей… Витька при каждой паузе (в это время ставили пластинки) бегал «похлопать» дверцей тумбочки с Валентином Андреевичем, прибегал «свежий», вставал за моей спиной, и его бас гитара явно затирала мои барабанные потуги. Я с удивлением слушал, как Витька впадает в неслыханную импровизацию. Это странно отвлекало и приводило меня во всё большее смущение.
После очередной ходки за моей спиной крепко схлопало. «Уронил колонки, подлец, ведь!» – подумалось мне. Какого же было мой удивление, когда, обернувшись, я увидел младшего «старого», лежащего на полу, между колонок, и продолжающего импровизировать на бас-гитаре! Это было первое и последнее выступление нашего состава на танцах...