Интернациональное 1

Новые странички "Не одна во поле..."

Когда кто-то из семьи Графпен куда-то уезжает, то сразу понятно: по улочке под окнами четырехэтажки вытягивается кучная процессия – провожать идут все. А семья моих соседей снизу не мала: Вера Федоровна, грузная и грозная, Исаак Борисович, почти худенький, с устремленными в полет лопатками, волосатый и независимый Вадим, Жанна, Светка… остальные уже где-то теряются в моей памяти.
Вера Фёдоровна заведует местным клубом. Посёлок в расцвете сил, кишит и бесится талантами. В последний путь земляков провожает настоящий духовой оркестр, с памятным мне старым Старовойтовым с гигантским барабаном. Иногда после кладбища инструменты весело гукают, сопят, брякают где-нибудь на веселом бережку реки или поблескивают возле вольно раскинувшегося на траве хозяина. На раздутые щёки трубачей мне смотреть было не очень, а вот Старым, с пузатым барабаном на пузатом животе, любовался. Он один из всей геликонской команды не внушал печали: колотил мохнатой здоровенной колотушкой по бокам товарища, и время от времени звенел побитой и погнутой медной тарелкой по другой, закреплённой на барабане: бум-бум-дзинь, бум-бум-дзинь; и глядел с высоты своего роста веселыми хмельными глазами вперёд, взбивал ножищами солгинскую пыль…
– Свинг… – выстукивает мне на ударных и тарелочке Вера Фёдоровна. – А это бит-бит. А позже показывает ритмы танго, вальса. Я не осмеливаюсь спросить, откуда она всё это знает. Она и вправду не отбывает роль статиста в местном клубе: и продекламирует «как надо» смущённому чтецу, и мячиками пожонглирует начинающему циркачу, и сценарий напишет будь здоров, и «задор» похмелившегося аккордеониста Хвалея смягчит…
Квартира Веры Федоровны и Исаака Борисовича – цитадель. Кажется, что всё запаковано и отделено от внешнего мира, от стен дома, от светлых окон. Какой-то вечный полусумрак, с тяжёлыми гардинами, коврами на стенах и полах. Возможно, скудость света и от стремительно растущих вверх берез, черемух, посаженных ими же под окнами. Я – редкий гость в их крепости, но всё-таки к Светке, наших примерно лет, мы время от времени забегаем под разными поводами. Строгие чернющие еврейские очи Веры Фёдоровны встречают нас на пороге: суетиться, бегать, прыгать, шалить после встречи с ними не хочется, и мы едва ли не шепчемся о детских пустяках с пышечкой Светкой. Вадим с еврейской косинкой в пропорциях лица иногда снисходит до нас и даёт нам послушать миньоны, маленькие такие виниловые диски. «Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна…», «На Варша-а-а-ву, на Варша-а-а-ву па-ада-ет снег…», «Трудно было человеку десять тысяч лет назад…»… Песни помогают помнить, помогают вспомнить какой-нибудь разворот резкий Вадимовой головы, всплеск черных волос Светки, явление мощного силуэта хозяйки в просвете дверей, молчаливую пронзительность видения Исаака Борисовича, качнувшуюся ветвь за окном…
Исаак Борисович – самый малопонятный мне член семьи. Инженер ДСК, интеллигент, вежливый… одинокий почему-то.
Вечерок лета. Мужики устроились на лавочке под окнами Графпен. Может, приняли на грудь после трудового дня. Спорят на экономические вопросы. Разгорячились. Из дверей подъезда вытекает Исаак Борисович.
– Простите, вы громко так беседовали под окном, что я стал невольным свидетелем вашего спора. Позволю не согласиться с вами вот по какому вопросу…
На лавочке затихает. Слышно только ровную вежливую речь инженера, видно смущённые лица мужиков, видно, что нуютен им выход невольного соглядатая… И мне отчего-то стыдно. Стыдно за ситуацию. За непонятого Исаака Борисовича, за смущенность мужиков, за их… разность, чужесть.
Я так слушаю музыку: саму её – сразу, всем сердцем, а слова… слова так, потом, как-нибудь и расслышу. Так и сейчас: неловко мне отчего-то такого, а слов… слова – так, фон.
…Когда мне удаётся первым достать модный какой диск с записями, я приоткрываю окна, включаю вертушку, делаю звук погромче и кручу и кручу Рафаэля, Адамо, Тома Джонса, Хампердинка, или «Песняров», или «Скальды»… Вадим слышит, но виду не подаёт. И только спустя какое-то время вдруг бросает мне: «Ты дай мне послушать еще раз «Крыванью»… Я как-то проморгал на этот раз «Скальдов», пришёл к шапочному разбору – фига, уже не было у Надьки». Я важно выношу на лестничную площадку пластинку с шикарной фотографией польской группы на конверте…