Максим

«Жизнь полосата», — кто-то нам сказал,
Везение сменяет невезенье.
Тебе везёт? И вдруг в одно мгновенье
Ты снова там, откуда начинал.
Ты снова одинок;—;один среди людей:
Ты никому не интересен и не нужен,
И горьким будет твой убогий ужин
Из подгоревших старых сухарей.
Не многим нравится, когда так говорят:
«А было время, жил ты в коллективе.
Ты был цветком на необъятной ниве,
Которую позорят нынче и хулят».
Не всё тогда, конечно, было от ума.
И много было там не нашего, чужого,
И много делалось жестоко и убого,
В умах у многих процветала тьма.
Историю не станем мы хулить;—
Ошибок прошлого нам не исправить,
Покаяться бандитов не заставить,
И убиенных нам не воскресить.
Кто будет жить потом, без нас,
Те и найдут на всё ответы.
У них заговорят могилы и скелеты,
Все встанут в ряд без грима и прикрас.
* * *
«А что мы завтра будем есть?» —
Спросил Максим, в ладонь сгребая крошки. —
Имеется на этот счёт какая весть,
Или в помойку выбросить прикажешь ложки?«Вопрос был задан пустоте —
Максим не ожидал ответа.
Мы пятый вечер прозябали в темноте —
Хозяин дома не давал без денег света.
Мы бедствовали, сидя на мели:
Запасы кончились — мы их давно проели.
Обидно было: мы достигли цели,
И лавры, и успех забрезжили вдали,
Но конкуренты оказались нас умней,
И дело наше с треском провалилось.
Мы обанкротились, и горстка палачей
Теперь над нами потешалась и глумилась.
«С волками жить — по-волчьи выть, —
Изрёк Максим, ума набравшись. —
Пока есть дураки, голодным мне не быть.
Мы завтра заработаем, изрядно насмеявшись.
Ты, кажется, меня умней,
Тогда, давай, раскручивай идею.
Я врать и фантазировать умею,
А ты всё это в дело воплотить сумей.
Ты будешь ясновидящим, провидцем и святым,
А я юродивым, любимцем бога.
Снимать мы будем сглаз и наговор с любого
Одним лишь словом и присутствием своим.
А кроме этого, предсказывать судьбу,
Давать житейские советы.
Сны будем толковать. Твои ответы
Должны расшевелить людскую простоту.
Причем, учти, и в этом будет суть,
Творить добро мы будем „за бесплатно“.
А подношения я буду отправлять обратно,
Толкуя всем, что ясновидящие взяток не берут».
«А что дадут тебе все эти чудеса —
Свалившуюся с неба чечевичную похлебку?
А после ты водой промочишь глотку
И вытрешь в умилении глаза?» —
Съязвил я зло и был, наверно, прав.
Добро не кормит человека.
К тому ж я знал: Максим — калека,
Он не имел души, финансовый удав.
«Все деньги люди добровольно принесут, —
Сказал Максим, — и отдадут нам на святое дело.
И ты не мешкай, а включайся смело:
Мы строим нищим баню и приют.
Мы эти деньги пустим в оборот,
С лихвой и многократно приумножим,
И если выпадет счастливый год,
Приют и баню мы построить сможем.
И будут в бане кафель, ванны, душ,
Чтобы народ российский веселился:
Напарился, потом водой облился
И мысли черные повыдергал из душ».
«Мечтай-мечтай, наивная душа, —
Я на лежанке горько усмехнулся
И хорошо, что хоть не чертыхнулся. —
Никто не даст тебе на это ни гроша».
«Ну, это мы увидим! — возразил Максим. —
А ты вставай, включайся в дело:
Пиши хвалебную рекламу нам двоим,
Чтоб наше дело сразу закипело».
* * *
Что было делать? Мир жесток.
Подохнешь с голоду — кому какое дело?
А с жалобой до Божьего придела
Путь в небесах и труден, и далёк.
И отвезут тебя в казённый дом.
Врач скажет: сдох от истощенья.
Наверно пил до умопомраченья
И не закусывал потом.
Поэтому надейся только на себя.
Держись руками и ногами за работу.
Забудь про отдых и зевоту
И корчи из себя послушного раба.
Учись вертеться, думать и творить.
Такие времена отпущены нам свыше.
Не кот ты, чтоб сидеть на крыше
И ночи ждать, чтоб мышью закусить.
Так думал я, верша благое дело:
Содрал огромную афишу со щита,
Перевернул её и написал, что яркая звезда
Невесть откуда в город прилетела,
Что этот ясновидец и святой
Всех во «Дворец Культуры» приглашает;
Что «за бесплатно» он снимает
Сглаз, порчу, грех и худобой.
«А что такое худобой?» —
Спросил Максим, от смеха поперхнувшись.
«А в этом-то вся соль, — сказал я, усмехнувшись, —
Раз это неизвестно даже мне с тобой».
* * *
«Халяву» любят в наш греховный век —
Всё, что бесплатно, то почти что свято,
И во дворец пришли ребята,
Готовые подмять несчастных и калек.
Набилось в зал немало стариков.
Сидели кучками притихшие старухи,
Сухие, невесомые как мухи.
Сидели с женами мужья — носители рогов.
Максим откуда-то принёс мешок,
Проделал дыры в нём, одел, просунув в дыры руки,
Затем стащил с себя вельветовые брюки
И снял с них тонкий чёрный ремешок.
На ремешке надел на шею ржавый крест,
Стянул на животе мешок украденной веревкой,
Взял в руки палку. Был он парень ловкий,
А стал похож на неуклюжий пест.
«Глядите, люди, это я!
Я без мозгов, мной правит провиденье.
Я вам доставлю радость исцеленья,
Я честь и слава бытия!;—
Пропел Максим, вживаясь в роль. —
Ну, что, хорош, поход на идиота?
Сегодня бизнес наш;—;не то чтобы работа,
А нашей жизни истинная соль.
Крепись, дружок, нас страждущие ждут.
Давай, валяй на сцену.
Да назначай побольше цену,
Не то тебя халявщики сожрут».
И он почти что вытолкнул меня,
Да я и сам уже готов был к роли.
И я пошел на сцену без душевной боли,
Людскую глупость про себя кляня.
* * *
Не торопясь, тяжелою походкой,
Пришла и села у стола
Не женщина — домашняя пила
С колодой фотографий, перетянутой бечёвкой.
«Вот эта — подколодная змея —
Моя невестка, будь она неладна.
А это сын. Прости, что говорю нескладно —
Я из простых, не из ученых я, —
Сказал женщина. — Сын у меня хороший.
Смотри: красавец, богатырь,
Не алкоголик и не хмырь.
А в ней что есть — довесок тощий.
Приворожила, гадина, его.
Два раза уходил и дважды возвращался.
Издёргался, извёлся, изолгался:
Клянётся, божится уйти, а толку — ничего!
Ты помоги любезному сыночку:
Сними с несчастного проклятый приворот.
А рана в сердце заживет,
Как только проведет с весёлой девкой ночку».
«Нет, любит!» — заорал Максим. —
Да не тебя, змея, жену он любит.
И жизнь свою, дурак, погубит,
Коли решится жить один».
«А это кто? — вскочила женщина в испуге. —
Откуда это чудище взялось?!
Орет как ненормальный пеё.
Таких страшилищ нет у нас в округе».
«Юродивый он, божий человек.
А их Всевышний уважает,
От гадостей земных оберегает.
Блажен их безупречный век, —
Сказал я женщине. — Он помогает
Мне видеть истину. Сейчас
Он что-то говорит про вас.
Молчите, слушайте. Он начинает.
«Ты скоро сдохнешь, вижу я,
Ногами дрыгая и корчась в муках,
Потонет голос твой в потусторонних звуках,
И ты испустишь дух, свой грешный век кляня».
«Да замолчи, ты, окаянный, —
Вскочила женщина, бледнея и трясясь. —
Чудовище, балбес незваный.
Позорище людское, мразь».
«Максим. Прошу тебя, немого помолчи, —
Сказал я, обращаясь к консультанту. —
Я восхищён твоим талантом,
Но ты уж не пугай нас, не кричи.
Он говорит лишь то, что знает, —
Сказал я женщине, — и он не виноват.
Что слышит, то и повторяет,
Как попугай, помногу раз подряд.
Но вас я должен огорчить:
Невестку сын ваш сильно любит,
И от любви их счастье не убудет,
С лица ж её вам не водицу пить.
Супружество родится в небесах.
Любовь его угодна Богу,
И на неё, благословляя, положил он ногу
В своих небесных башмаках.
Мы все под ним. Но ты желаешь,
Чтоб сын любовью пренебрёг
И чтобы я ему помог,
И в этом удержу не знаешь.
Я не могу тебе помочь.
Что ты задумала, то не угодно Богу.
За это к твоему порогу
Смерть подойдет и днём наступит ночь.
Юродивый всё это ясно видит.
Поэтому он в гневе кричит.
Я попрошу его — он замолчит,
Но то, что суждено, от этого не сгинет».
Моя клиентка страхом извелась,
Лицо её желтее воска стало.
Она от возбуждения икала
И поминутно ёрзала, крестясь.
«Бог милостив, он грешников прощает.
Мы все грешны, не всем же нам гореть, —
Я женщине твердил. — Ведь можно и успеть
Прощенье вымолить, авось простит, кто знает?
Уймись, исправься, кайся и молись.
Твори добро, не зная меры.
В деяниях святых ищи себе примеры,
У них хорошему учись».
И вдруг лицо её от счастья засияло.
Порозовело бледное лицо,
Как будто обручальное кольцо
Фортуна ей вторично надевала.
«Раз суждено мне вскоре умереть, —
Сказала женщина, — то я уже готова.
Не жалко мне ни мужа, ни родного крова,
Но я теперь умнее буду впредь.
Я порчу наведу на эту суку,
Не дам я ей с сыночком жить.
Как говорю, тому и быть.
Я им устрою вечную разлуку».
Она была предельно хороша:
Законченная мразь, каких, увы, не мало.
И словно мысль мою мерзавка угадала —
Со стула поднялась и выла, не спеша.
* * *
Я сам любитель крепких рук ног,
Любитель бюста пышного и тела.
Но это было выше всякого предела,
Её не всякий покорить бы смог.
А в ней жила душа ребенка:
Ранимая и нежная душа.
И подошла она ко мне, едва дыша,
Похожая на милого слонёнка.
Я понял: безнадёжно влюблена
Была её ранимая натура,
Но извращённая культура
В ней до сих пор была ещё сильна.
И не могла она признаться мужику,
Что изнывает без него в своей постели,
Что это безобразие на самом деле:
Вариться в собственном соку.
Что это просто наказанье:
Сидеть и ждать, когда к тебе придут
И за руку на суд к свекрови поведут,
Как будто ты живое изваянье. «Что, милая, приспичило тебе?
Дурные мысли одолели?
От воздержания прыщи пошли на теле? —
Сказал я женщине. — Могу помочь беде.
Не знаю, кто тебя на это надоумил,
Что ты пришла ко мне, но знай, что только я
Могу тебе помочь, красавица моя,
И что избранник твой чуть от тоски не помер.
Да разве можно не любить тебя?
Но робок он, как маленький ребенок,
Он робким был ещё с пеленок,
Когда мочился, сидя, под себя.
Иди, схвати его в объятья,
Прижми к груди своей, покрепче обними.
Что есть на теле, всё сними,
Не бойся божьего проклятья.
Он нас для этого и сотворил,
Для этого и дал тебе такие груди
И то, что ниже, чтобы знали люди,
Зачем Адам в Эдеме Еву возлюбил.
И что вас ждет потом, я тоже знаю.
Он за бутылку схватится, но тут
Ты не давай ему из горлышка хлебнуть,
А то уснет, балбес, с бутылкой с краю.
Но если хочешь, чтобы было так,
Должна ты денег дать на помощь бедным,
Калекам, старым, тощим, бледным,
Причём не мало, не стальной пятак.
Не нищим я стою здесь. Я целитель,
Я ясновидящий, насквозь я вижу вас:
На ком лежит проклятие и сглаз,
Кто в Бога верит, кто его хулитель.
Раз вы пришли ко мне, я всем вам помогу.
Здоровье ваше будет поправляться.
Старухи перестанут на ветру качаться,
И ноги перестанут разъезжаться на снегу.
Но вам придётся вывернуть карманы
И всё отдать на помощь бедным мне.
Они голодные, они лежат на дне,
На теле и душе у них незаживающие раны.
Реклама — узаконенная ложь.
Причем, от лжи страдают миллионы,
И это позволяют либеральные законы.
А мне с Максимом было невтерпёж.
Нам не на что и негде было жить.
Поэтому пришлось удариться в рекламу,
Но мы старались сильно не грешить,
Себе не рыли долговую яму.
Хромых, кривых, убогих мы не обижали.
Наоборот, нас обижали, как всегда:
Обычно незаметно понемногу крали,
Но это уж российская беда.
* * *
Она была как божий одуванчик.
Такая бестелесная, как пламя у свечи.
Она сгорала, как горит в печи
В овраге собранный валежник.
Сравнение убогое — в нём нет лица:
Уж больно дряхлая была старушка,
И согнутая словно клюшка,
Напоминала мне хоккейного бойца.
Она не подошла, скорее прилетела
И села на скамейку, словно мотылек,
И пожелала, чтобы я помог
Ей душу облегчить, пока она в ней тлела.
Она сказала: «Вот мой крест.
Он золотой и много весит.
Возьми его, а то он ближних бесит.
В квартире нет ему достойных мест.
Ведь как умру, его утянут,
А может быть, с живой сорвут.
А с мертвой точно уж сопрут.
Оденут медный и попа обманут.
И это вот кольцо возьми.
Я много лет его хранила.
В нём чудодейственная сила
Над сглазом, порчей и людьми.
Во сне я видела святого Гавриила.
Сказал, что нынче я помру.
Кто знает, может быть к утру
И позовет меня могила.
Вот сто рублей тебе. Бери!
На свечи. Их поставь к иконам
И каждую сопроводи поклоном.
Меня ж за скупость не кори».
Она ушла, и в зале пусто стало.
Максим еще о чем-то говорил,
Стращал кого-то и просил,
Но это уж меня не привлекало.
Май 2002