Где деревенский квас вкусней крюшона,

или Гармония Бытия...

Галев Юрий


Жаркое дыхание июльского полдня окончательно испепелило остатки утренней прохлады и наполнило уходящие за горизонт сенокосные дали какофонией звуков, издаваемых низкоголосым гудением шмелей, стрекотанием кузнечиков, угрожающе разбойничьим жужжанием паутов. Работать стало труднее. Люди еле перебирали граблями, то и дело останавливались перевести дух и утереться от пота.
С раннего утра в поле копошилась чуть не половина всего мужского населения деревни. Колхозное начальство бросило клич: всем, кто поможет убрать скошенное сено, осенью будет выделено бесплатно по несколько десятков центнеров зелёного корма. Вот и высыпали на поля деревенские мужики, многие с сыновьями-подростками. Был и я, шестнадцатилетний школьник,  «мобилизован» на это дело своим отцом. Время подходило к обеду, а значит, предстоял перекур,  причём длительный, так как трактор-копнитель где-то застрял, и можно будет послушать разные байки. Их всегда было великое множество у  односельчан, понюхавших жизнь со всех сторон.
Кому из родившихся и выросших в деревне не знакомо, как сельские мужики, настоящие трудяги, ещё той, крестьянской или колхозной (кому как нравится), закваски, рассказывают анекдоты или другие занимательные истории? Это всегда делается нарочито, не спеша, зачастую с предисловием к сюжету, как бы с подготовкой слушателей к восприятию основной идеи повествования. Рассказывающий с чувством некоторого превосходства (мол, знаю, что говорю), растягивает слова и фразы, часто перемежёвывает их такими междометиями и восклицаниями, как: «Ну вот, значит», «ага», «слышь-ка», - и тому подобными. Иногда вставляются и более крепкие, непечатные слова, но только к месту, когда без них, ну, никак не обойтись. Завладев аудиторией, в паузах он многозначительно щурится, длинно затягиваясь измятой цигаркой, и наслаждается нетерпением слушающих узнать, что же было дальше. Доведя это нетерпение до нужного градуса, рассказчик, наконец, восклицает: «Ага, ну вот, значит…»,  - и повествование продолжается по той своеобразной схеме, которая понятна только им, таким же, проживающим свой век в нелёгком крестьянском труде селянам.
Послушать байки «бывалого» земляка особенно приятно во время перекура, присев на свежее ошкуренное бревно, приготовленное для очередного венца будущего сруба, или привалившись спиной к благоухающей букетом летних ароматов копне сена в покосную пору. Насладиться не столько сюжетом рассказа, сколько манерой рассказчика, пока  ещё сохранившимся сибирским говором, изобилующим словами, понятными только тем, кто с детства впитал в себя неповторимую языковую традицию.
Особую прелесть манере повествования и самому повествователю придают оригинальные манипуляции с головным убором: как правило, это матерчатая кепка. Рассказчик то и дело (особенно в самые волнующие моменты) берётся пальцами за козырёк и в доли мгновения умудряется проделать с кепкой несколько операций: не выпуская из рук, он вскидывает её невысоко над головой, волнообразным движением обмахивает влажные от пота волосы, при этом успевает одним-двумя пальцами почесать темечко, одновременно поправить всклоченную причёску, после чего кепка как бы сама, с точностью до миллиметра ложится на прежнее место. Не пытайтесь это повторить: такой трюк постигается даже не тренировкой, а длительным проживанием одной жизнью с деревенскими мужиками.
Июльское солнце всё палило, не зная пощады, лишь изредка уступая место коротким порывам слабого ветерка, такого спасительного и желанного для истекающих потом людей. И наконец чей-то хриплый и громкий голос по-командирски изрёк: «Хорош, паря, шабашим, пора подхарчиться».
Работники  медленно стали собираться к одной из копён в поисках тени, на ходу развязывая узелки с нехитрым домашним провиантом. Расположились и мы с отцом. На газетке появилось расплавленное на солнце копчёное сало, хлеб, огурцы, лук и банка степлившегося кваса. Не спеша пообедав, труднички выпили  на сверхосыток по кружке холодной воды из подвозной бочки и, удобно расположившись на свежих валках, неторопливо, с наслаждением закурили. Генка Лихарев, шабутной парень, недавно вернувшийся из армии, по причине своего холостяцкого положения, хронически недосыпавший каждую ночь, всем телом рухнул на охапку сена, перевалился на спину, закинул руки за голову, блаженно жмурясь и посасывая травинку, с озорством в голосе произнёс: «Иваныч, ты бы анекдот какой рассказал чё ли?  Давай, а я подремлю пока»,- при этом Генка демонстративно шумно зевнул.
- И, правда, Иваныч, соври чё-нибудь,- загалдели мужики. - Всё время быстрей пойдёт. 
Иваныч, мужик бывалый, в жизни многое повидал: пять лет посидел в лагерях за какие-то грехи молодости, сменил двух жён, помотался по союзным стройкам в поисках длинного рубля и к пятидесяти годам осел, наконец- то, в родном селе. Он важно, с  достоинством проделал отработанную до автоматизма манипуляцию с кепкой и после того, как она водрузилась на прежнее место, неторопливо начал: 
- Врать не приучен, а историю одну расскажу.  Ну, слушайте, значит … Ага, давно это было, ишо при царях. Жили это, слышь-ка, старик со старухой…   
- И  была у них курочка ряба, - сонно пробормотал Генка Лихарев.               
- Сыть ты, варнак-полуношник,-  без злобы осёк Генку Иваныч.
- Да плюнь ты на  него! Дале-то чё было? - встрял в перебранку неказистый  мужичонка  по прозвищу Чижик.               
- Ну дык чё? - продолжил Иваныч,  - я и говорю: оне хоть и баре были, а житьишко-то само некудышно им досталось. - Так вот,-  Иваныч протяжно, с шумом, набрал в грудь воздуха, в очередной раз, сам того не замечая, проделал трюк с кепкой и на выдохе продолжил:
- А на Кавказе в офицерах служил у них сын, тогда ещё война шла с черкесами всякими. Ага. Да оне ведь всю жись воюют. Ага, и слышь - ка, взяли того офицера в плен. Ну, как полагается: по рукам, ногам связали и уташили в свой аул. А вместе с ним ишо один офицер попался. Тока у того родители-то побогаче были,  и его за выкуп отпустить обещали, ну, а бедному-то, выходит, всю жись в рабстве мытариться.
Я слушал рассказ Иваныча и с трудом угадывал в нём толстовского «Кавказского пленника». Он озвучивал вроде бы тот же хрестоматийный сюжет, что знал каждый школьник, но как он передавал его?!  Через какие фильтры сознания рассказчика пропускался этот сюжет, прежде чем дойти до слушателей!  Иваныч  как будто сам переживал все страдания толстовского Жилина, и в этих переживаниях  виделся  не благородный офицер – дворянин, а человек, подобный тем мужикам, что перекуривали сейчас под  палящим  июльским солнцем. Откуда это у Иваныча? Книг он не читал  (ни времени, ни желания на такие пустяки у него не было), а рассказчиком слыл исключительно из-за уникального таланта в красках описывать случаи,  происходившие с ним самим или с его знакомыми. В клуб ходил редко, и только на индийские мелодрамы. А вот поди ж ты, заворожил аудиторию классикой,  да так, что труднички ловили каждое слово,  изредка что - то уточняя и  комментируя. Видимо,  попала ему в руки каким-то непостижимым образом эта хрестоматийная повесть, да так разбередила душу,  что захотелось Иванычу поведать о ней всей округе, тем более «округа» с этой повестью была явно не знакома, может быть, за исключением Генки Лихарева да меня. Но Генка, разомлев от солнца и сытного обеда, уже похрапывал, а я наслаждался оригинальной трактовкой сюжета…
- А тут ишо чё? У офицера этого талант лекарский обнаружился: ну там кого подстрелят или саблей поранят, к нему ташат, лечи, мол, а то сказним, значит. А ему понятно, делать неча, плачь да лечи. Ну, травы какой ни есть намешает в крынке с водой, даст раненому попить, а тому и правда легче.  - Иваныч сделал паузу, короткими и частыми затяжками добил цигарку, в сто первый раз потревожил кепку на голове и только после этого продолжил, как бы давая оценку действиям Жилина. - Жульничал, конечно, а куды денесси - зарежут ведь абреки.
- Слышь- ка, Иваныч, а тот-то, богатый, куды девался?  - поинтересовался неказистый мужичонка по прозвищу Чижик.
- Так выкупили его сродственники-то, да-а. С деньгами оно, сам знашь, любая беда -        полбеды.
- Да откуда Чижику про это знать? У него больше рубля в кармане сроду не было, и тот ему жена не кажный день выдаёт, -  не без издёвки вставил хамоватый  пилорамщик  Ефим Коршунов.  - И как ты, Чиж,  живёшь с такой монстрой?
- Не базлай, чего не знашь,  - взвился Чижик,  - у меня этих денег быват, скоко тебе и не снилось…
- Дале-то будете слушать али нет?  - чуть обидевшись, повысил голос рассказчик.
- Рассказывай, рассказывай, Иваныч, а ты,  Ефим, попридержи свой яд на счёт монстры, свою-то, небось, совсем затиранил, - строго и нравоучительно поставил точку в перебранке Сизиков.               
И через несколько мгновений мужики вновь с интересом внимали историю о горемычной судьбе русского офицера Жилина. Особенно тронула всех любовь горянки Дины к пленнику. «Ох,  и баска же девка была эта самая Дина»,  - не раз во время рассказа восклицал Иваныч, мечтательно глядя куда-то вдаль, поверх голов слушателей, как будто сам некогда пережил бурю чувств к реальной черкешенке. Верх напряжения среди слушателей наступил, когда шло описание подготовки к побегу и самого побега Жилина.  Нельзя было не представить горькие слёзы прощания горянки Дины, стремительно дикую погоню за беглецом и спешащих на выручку Жилину казаков…               
Рассказ закончился. Повисла длинная пауза. Мужики докуривали цигарки, переваривая услышанное или думая о чём-то своём.
- Чё же это он, - размышляя вслух, вдруг заговорил всё время молчавший до этого немногословный по жизни Петро Котёлкин. - Раз така любовь случилась, бежали бы вместе с этой черкешенкой, увёз бы её к своим старикам, али он её не звал? А, Иваныч?
В Толстовской повести об этом ничего не говорилось, но Иванычу надо было что-то отвечать,  и он как ни в чём не бывало стал импровизировать:
- Дэк ведь, звал он её… Конечно.  А как же?… Но ты сам, паря,  подумай: веры у них разные, он православный, а она басурманской веры.  А у них шибко это строго. Оне, черкешенки-то, закон блюдут.
В разговор вступил Чижик:
- Иваныч, где ж ты историю-то эту слыхал? Она ведь ещё при царях случилась?
Иваныч принял важную позу, с чувством превосходства выдержал паузу и уже хотел было поведать что-нибудь сакраментальное, но вдруг неожиданно,  как «ком с горы», раздался насмешливый голос не вовремя проснувшегося Генки Лихарева:
- Чижик, ты к Серёжке своему в учебник литературы загляни. Там и найдёшь эту историю. «Кавказский пленник» называется.
- Ишь,  ты, - с улыбкой, навеянной собственными размышлениями, тихо, но твёрдо произнёс Петро Котёлкин.  - «Кавказский пленник»,  значит…  Всё же хорошие книжки для  наших ребятишек пишут, почитать такое, глядишь, и безобразничать не захочется … А, мужики?
И его обветренные губы растянулись в ещё более счастливой улыбке, обнажая ровный ряд подёрнутых табачной желтизной зубов.
Перекур прервало приближающееся тарахтение трактора. Мужики,  медленно поднимаясь и покряхтывая, стали разбирать инвентарь. Через несколько минут работа уже достигла дообеденного темпа. По бескрайнему полю вновь рассыпались человеческие фигурки, ловко перебирая вилами и граблями. Погожий июльский день, отпущенный небесной канцелярией, должен быть  использован с максимальной отдачей. Это понимает каждый крестьянин, а потому нечасто можно встретить среди них отлынивающих и брюзжащих.
В эту пору не только у людей, но и в природе шла непрерывная работа: мышки полёвки, выскакивая прямо из-под подошв, сновали по норкам, запасая на зиму корм; трясогузки с паническим щебетанием упорно пытались увести людей подальше от гнезда; в золотисто-голубой выси величаво парила какая-то хищная птица:  не то коршун, не то пустельга. Вот она камнем устремилась вниз, видимо, разглядела-таки перепелиный выводок или какого-нибудь мелкого грызуна. А в раскиданных по всему равнинному пространству берёзовых колках уже созревали наши сибирские лесные ягоды, входил в свою зрелую пору мясистый дикий лук-слезун, наливались крахмальной мякотью луковицы саранок. Всё это: люди, их речь, мысли, сенокосная пора с её звуками, запахами, заботами - и есть то, ради чего стоит и хочется жить. Или просто -   гармония бытия.