Ричард Красновский - 2

Сто тысяч если

Если бы был я спокоен
и горло моё
по ночам не хрипело от боли,
если бы был я талантлив,
ну, скажем, как Евтушенко,
я сочинял бы смешные стишки для детей.

Если бы жил я
ну хоть немного пораньше,
и где-то в редакциях
еще сохранились поэты
такие, как, скажем, Маршак и Чуковский,
мои озорные молитвы
воплотились бы в детские книжки.

Если б был я так счастлив
и наш почтальон,
что с лицом отчуждённым
пихает в мой ящик газету,
вдруг огорошил меня переводом
с доставкою на дом…

Если бы стал я богат –
вечно в карманах моих
зияют аршинные дыры –
я бы умчался в то,
что у нас называют «магАзин»,
и променял бы там
жменю хрустящих бумажек
на целый конфетопад «Зоосада»…

Если бы был я так добр,
чтобы домой пригласить
самых любимых соседей,
тех, для которых придумал
мои гениальные книжки:
мы бы сперва постеснялись
друг друга, а после бы
я отпустил идиотскую шутку
по поводу блеску
кой у кого под носом…

Если бы не все мои «если» -
сто тысяч если…

Скажите: вам приходилось
касаться губами головки ребёнка?

Понятие «либеральный» просто опоганено различного рода насильниками, откровенными эсэсовцами, а оно не так уж и забавно, не так уж и пошло. Дефицит доброты, терпимости, даже любви в прямом смысле именно от недостатка проникновения в смысл этого понятия. Конечно, многое тут сделали и люди, совершенно не рассчитывающие на подобный эффект, как например «Искровцы»… У нас это слово стало чуть ли не ругательным, а зря! Иное дело «сентиментальный», тут уже попахивает чем-то дамским. Но в сентиментализме меня винить очень трудно. Хоть, впрочем… Говорят, Рудольф Гесс был очень сентиментален… Я же блокадник, лагерник – всякое насилие, несвобода отвратительны мне до физической рвоты. Я видел то, что рядовому человеку вряд ли можно представить.

Молитва

О Господи, что сотворили с вами? –
я думаю, готовый зарыдать,
когда блудя несытыми глазами,
вы ищете, кого бы оплевать…

О Господи, яви всю Милость Божью:
останови их, дай передохнуть,
когда, сердца вооруживши ложью,
вы смотрите, кого бы обмануть…

О Господи, что с ними сотворили? –
я думаю, и страх меня берёт,
когда внезапно вы заговорили
и  лицемерьем осквернили рот…

О Господи, я думаю: веками
неверья растлены они, когда
нечистыми своими языками
вы лезете в Священные Места…

О Господи, не мсти за злобу злобой, -
я думаю: вневременная сыть –
сей путаник убогий и беззлобный
высокое не может осквернить…

О Господи, что сотворили с ними?
молю тебя: помилуй и прости,
когда, блюя цитатами пустыми,
вы ищете – на что бы донести?

1 декабря 1952 года меня «схватили», а 27-28 марта 1953 года осудили за преступление, которое я не совершал, на пятнадцать лет. Три дня меня держали в сидячем положении без сна, еды и питья, затем, после того как я подписал всё, что от меня хотели, отвезли в так называемый ДПЗ (дом предварительного заключения). Находился он на Дворцовой площади, в то время – площади имени Урицкого. Так что переселился я с окраины в центр. Судил меня некто по фамилии Чесноков, когда я было заикнулся о методах, которыми были получены мои показания, он пообещал удалить меня из зала суда до конца процесса и отправить  в карцер за клевету на следственные органы. Летом же 1953 года попал я и в один из самых страшных лагерей Гулага – Карлаг.

                (продолжение следует)